Шлюха - Нелли Аркан

которая любит заводить с клиентами разговоры об их семье, женаты они или нет, есть ли у них дети, и что бы они сказали, если бы их жена или дочь были шлюхами, и что бы они подумали, если бы те, как я, ждали своих клиентов, бросая обертки от презервативов под кровать и оставляя перекатываться по полу кучки волос, накопившиеся за последние дни, на что они отвечают, что я не шлюха, я девушка для сопровождения, и в любом случае должна еще чем-то заниматься, ходить в университет, например, ну да, верно, я и хожу в университет, я учащаяся шлюха, но какое счастье, что их семья надежно защищена, пока они блудят со студентками, и они в смущении уводят разговор в сторону, наркотики в школе, какой бич, какой скандал, губить жизнь таких юных детей подобными вещами, а я неизбежно возвращаюсь к их жене и детям, я шлюха, последовательная в своих мыслях, спят ли они еще со своей женой, удовлетворительна ли их супружеская жизнь, на что они отвечают, что, обзаведясь детьми, их жены ничего уже не хотят, ни членов, ни детей, и удовлетворяются самими собой, и тут они переходят ко мне, к моему молодому телу, за которым маячит труп их жены, и говорят, что я не должна заниматься этим ремеслом слишком долго, потому что могу постареть, стать старой потаскухой, а ведь нет ничего хуже, ничего гаже, чем старая корова, которая из кожи вон лезет, чтобы нравиться мужчинам, доходя в своей дерзости до того, что еще и платы требует, вот что мне говорят, надо быть красивой, чтобы заниматься проституцией, и еще более красивой, чтобы быть девушкой для сопровождения, чтобы зарабатывать на жизнь, обсуждая последний нашумевший фильм да попивая шампанское, а главное, надо быть молодой, не больше двадцати лет, потому что после двадцати женщины дрябнут, совсем как их жена, а скоро и дочь, хочу я крикнуть, обе дряблые и морщинистые, как они сами, как их член, который ни на миг нельзя оставить, потому что он сразу же опадает и теряется в седоватых волосах, да, вот почему мужчины, старея, отворачиваются от стареющих женщин, чтобы было на кого свалить свою импотенцию, чтобы было чем оправдаться, почему у них больше не стоит.

* * *

Моя мать никогда этого не делала, она занималась проституцией только с одним мужчиной, с моим отцом, и если я трахаюсь, то делаю это и за нее тоже, я трахаюсь, чтобы отцу было не так одиноко, слишком уж грустно смотреть на этого человека, восставшего, как Бог Отец, против грехов мира, против моего греха и против своего тоже, потому что я трахаюсь и с ним при посредстве всех тех отцов, у которых на меня стоит, чей покрасневший конец тянется к моему рту, толкает меня к постели, их пыхтенье, слюна, оргазм и уход, а что еще сказать о ней, об этих слишком тонких губах, уголками вниз, словно жалеющих самих себя, о чем говорить, если не об этой ведьминой щели, которую и ртом-то не назовешь, нет, это всего лишь черта, придающая лицу похоронный вид, а эти пальцы, изгрызенные до того, что превратились в какие-то клещи-кусачки, скрючившиеся, ни на что не годные, надо сказать, что моя мать грызет свои ногти не ртом, целиком занятым тем, чтобы быть всего лишь щелью, а пальцами, которые как бы пожирают друг друга, слышно лишь сухое пощелкивание, когда ноготь царапает палец, оставляя капельки крови, щелк, потом опять щелк, красные точки совершенно не заботят ни мою мать, ни ее руки, которые устраивают схватку, лежа у нее на ляжках, словно они живут собственной жизнью, словно так и надо, словно все остальное тело сумасшедшей старухи, пребывающее в оцепенении, существует только для того, чтобы присутствовать при их суете, и она делает это постоянно, без единого слова, потому что никогда не разговаривает, а только кричит или молчит, безмолвствует под щелканье своих пальцев, наполняющее комнату, словно назойливое тиканье часов с маятником в мертвый послеобеденный час, в воскресенье, когда дети играют на улице, и это безмолвие сводит меня с ума, мы обе безумны и обе храним молчание, чтобы сильнее друг друга ненавидеть, но какие же у тебя большие уши, бабуля, какие большие глаза, это чтобы лучше слышать тебя, дитятко, чтобы лучше видеть тебя, но не заблуждайтесь, лучше она меня не видит и не слышит, уши и глаза у нее лишь для нее самой, лишь для моего отца, которому они ни к чему, которого вообще тут нет, потому что он ждет конца света на высотах своей Библии, призывая новый потоп, и скорее бы это все кончилось, и эти руки, изнуряющие себя в поединке, и этот рот, который не может принять ни одного поцелуя, и весь этот набор глаз и морщин, красноты и кожи, к тому же в любом случае мой отец больше не касается ее, он мне это сам сказал, на свой лад, дескать, его это не интересует, дескать, он мог бы жить и без этого, без секса, но это неправда, потому что он бегает к шлюхам, это видно по его глазам, когда он разглядывает девиц на улице, по его слюнявому взгляду, скользящему сверху вниз, он больше не трахает мою мать, но трахает других, да и как может быть иначе, если тело моей матери противно инстинкту, противно самой жизни, оно истончается и уплотняется одновременно, и не артрит, и не рак его гложет, и даже не тоска, но собственное, разрастающееся уродство, ее уже почти не видно из-за этих красных пятен по всему телу и лоснящейся кожи, из-за этой сгорбленной спины и изжелта-седых волос, плохо прожитой старости и вида всеми брошенной суки.

А я должна держаться прямо, чтобы отсрочить миг, когда меня настигнет такой же, как у нее, сколиоз, когда он одолеет меня, согнув пополам, когда такой же, как у нее, горб будет пригибать меня все ниже за глажением, нет, нельзя, об этом и речи быть не может, только не сейчас, главное, держаться прямо и носить накладные ногти, а моя кожа, что делать с ней, кроме как покрыть ее другой кожей, спрятать то, что в конце концов появится на поверхности, жилки и блеск, а силикон для губ, с чего бы мне жить без губ, почему я должна выставлять напоказ эту щель, через которую могу извергнуть лишь свое отвращение к ней, да, деньги для того и