Полночный поезд - Мэтт Хейг

Мама Даги. Мама Уилбура. Эдит.

На ней было летнее платье с цветочным принтом, которое она, вероятно, сшила сама. Она раскраснелась и выглядела растерянной, словно в трансе. Затем она увидела, как Даги дерется, и лицо ее изменилось. В мгновение посуровело. Она оставила коляску и подошла, решительно, как собака у мясной лавки.

– Даги, ах ты негодник, немедленно иди сюда!

К этому моменту Бобби уже отступил, а Даги так и размахивал руками. Уилбур наблюдал, как Даги поморщился, когда их мать быстро схватила его за ухо и оттащила.

– Мам, – сказал Уилбур, но она прошла прямо сквозь него.

Ребенок заплакал до того, как она дошла до коляски.

Только тогда он осознал, что плач ребенка – его собственный.

Странным образом звук плача успокаивал. Он не до конца понимал, почему. Может, потому что младенчество – самый оптимистично чистый этап жизни; ты плачешь, когда тебе плохо, и ожидаешь решения.

– Мам, отстань… – сказал Даги, а остальные мальчишки вернулись к игре.

Уилбур следовал за ними по улице до дома номер 77. Он помнил, что краска на двери когда-то облупилась и потрескалась, но пока до этого не дошло.

– Ох и досталось бы тебе от отца, если бы он был с нами.

– Папа мертв, мам. Гитлер его укокошил.

Она дала Даги легкий подзатыльник.

– Прекрати такое болтать на улице.

– Но так и есть.

– Думаешь, я не знаю? Оставил нас ни с чем, так еще и дополнительный голодный рот добавил.

И она смотрела на малыша Уилбура, как будто он – очередная проблема, без которой ей и так приходилось несладко. Она нашла способ справиться с горем: заменила его обидой.

Она открыла дверь. Наклонила коляску и втолкнула малыша Уилбура внутрь. Даги последовал за ней, опять теребя майку. Дверь захлопнулась. Уилбур попытался ее открыть и обнаружил, что прошел ее насквозь.

Он снова был в доме, в котором родился. Снова в крошечной гостиной, которая казалась еще меньше из-за коричневых обоев, белья на сушилках, которое не помещалось на кухне, и до смешного огромного стола.

Насколько он помнил, это был не совсем стол, а стальное укрытие от падающих с неба бомб, которое правительство выдало жителям, у которых не было сада и, следовательно, кто не мог построить более крупные и безопасные бомбоубежища вне стен дома. Когда он был маленьким, ему нравилось сидеть под ним. Там он чувствовал себя безопасно, словно отец, которого он не знал, все еще был рядом.

А может, он и был рядом. Может, в этом и есть суть духов. Мертвые, взирающие на свое прошлое.

До него начало доходить: он действительно вернулся сюда. Быть мертвым – значит не столько выйти из времени, сколько выбраться за его обычные рамки.

Он вошел в комнату.

Даги сидел, насупившись, в кресле, а мать достала малыша Уилбура из коляски. Она закинула его себе на плечо, а Уилбур подошел ближе. Он внимательно посмотрел на себя.

– Привет, я, – сказал он.

Потом он осознал кое-что. Кое-что совершенно удивительное. Взгляд младенца блуждал, а потом замер. Младенец смотрел на него. Этот маленький живой Уилбур почему-то уставился на мертвого себя.

– Привет? Уилбур? Это я… ты, – он помахал рукой своему младенческому «я», а затем шагнул немного в сторону. Младенец следил за ним глазами, в этом не было никаких сомнений. – Я – дух тебя. Да. Ты – это я, и я… Дух.

Он больше не мог воспринимать себя Уилбуром, а думал о себе как о духе, которым являлся.

– Когда-то я был тобой… Теперь моя жизнь прошла. И, оказывается, в ее конце тебе достается возможность путешествовать сквозь нее.

Дух широко улыбнулся. А младенец заплакал.

– Прости, – успокаивал его Дух. – Прости, пожалуйста.

Его мать пошла на кухню и вытряхнула содержимое кошелька. А затем, с большой тревогой и осторожностью, она дрожащими руками тщательно разложила все монетки, даже полпенни и фартинги, по отдельным кучкам, чтобы сосчитать. Дух стоял рядом и напрасно говорил ей, что однажды купит ей дом.

– Ох, Джордж, – сказала она тихонько, переполняемая нежностью, – как же мне жаль, что ты не рядом. Как жаль, что оставил меня одну с еще одним голодным ртом.

Она постояла так некоторое время, потонув в эмоциях, а затем снова обратила внимание на Даги.

– Послушай. Я пошла. Вернусь в девять, когда закончу в «Портрете королевы»[9]. А ты присмотри за Уилбуром.

– А если он захочет есть?

– Не захочет.

– А если я захочу есть?

– Даги, ты уже поужинал.

– Я ел пюре! А у Джимми Гоуэра будет пирог с мясом и почками.

Эдит вздохнула.

– Повезло Джимми Гоуэру…

Через две минуты после того, как Эдит вышла из дома, Дух наблюдал за тем, как его брат пытается справиться с плачущим младенцем.

– Погоди-ка, Уилбур, – ласково сказал он малышу. – Сейчас я тебе кое-что покажу.

И он с топотом взбежал по узкой лестнице. Дух оглянулся и увидел ботинки Даги на кухне: у одного отошла подошва, а кожа потрескалась и была вся в пыли.

Через несколько секунд Даги аккуратно спустился по лестнице с игрушечным поездом, не очень надежно придерживая головной вагон и три задних, а два посередине покачивались в воздухе.

– Знаешь, что это?

Дух смотрел на растерянного маленького себя.

– Это «Герцог Глостерский»! Величайший поезд всех времен! Трехцилиндровый пассажирский экспресс! Первый в мире!

Малыш тихонько вскрикнул и сжал крошечные кулачки, лицо покраснело. Вероятно, колики, но они быстро прошли.

– Не плачь! – сказал Даги. – Все хорошо, честно.

Всю свою жизнь Уилбур думал, что мать на этот поезд просто накопила, потому что, естественно, не мог помнить ни этого дня, ни последовавших признаний своего брата.

– Я раздобыл его в «Редгейтсе»! Это огромный магазин игрушек. Увидел в витрине, потому что он как раз по пути в школу. Я в курсе, что воровать плохо, но еще плохо, когда один маленький ребенок, в отличие от остальных, не получает игрушку только потому, что Адольф сбил его отца в небе. А маме я сказал, что одноклассник переезжает и раздает свои игрушки. Вряд ли она поверила, но разрешила его оставить.

Дух смотрел на свое полугодовалое личико, на широко раскрытые глазки, из которых струилась любовь к Даги и поезду.

– Улыбнулся! – сказал Даги с нежностью, удивившей Духа. – Уилбур, да ты улыбаешься!

Момент прервал громкий стук в дверь, Даги положил поезд на пол, а малыша вернул в кроватку.

– Мигом вернусь, Уилбур! Только узнаю,