Избранное - Николай Иванович Наумов

— Иди-ко, милый, без греха отселева, слышь… послушай моего доброго слова… Лексей, — насмешливо обратился Семён Петрович к одному из сыновей, — подай-ко ему гривенник на похмелье, авось в память войдёт… Хе-хе, из того, верно, и бьёшься, милый. Триста рублёв я скрал у него, а-а? — обратился он к окружающим. — О-образумься, нечисть ты экая, — возвышая голос, заговорил он, — у тебя-то ни кола ни двора, поди, нет, наг и бос, а я пятьдесят три года непорочен живу на свете и стал бы это около тебя пачкаться…　

— Взашей бы его, тятенька, а ты разговариваешь! — крикнул Алексей, щёки которого горели от волнения.　

— За што взашей, а?.. Што ты купец, так уж с тобой и не разговаривай? — вступились окружающие.　

— А может, ты и точно скрал: за вами, брат, непорочными-то людьми, энта добродетель водится! — сверкая глазами, заговорил один из окружающих таёжников.　

— Стой-ка, други, разберём дело! — обратился он к остальным. — Ты, может, на его-то деньги лавку соорудил, да его же теперь и нищим ругаешь, нечистью… Да ты-то кто, а?..　

— С тобой разве я разговариваю? — спросил значительно понизившимся тоном Семён Петрович. — Ты што лезешь в чужой-то горшок со своей ложкой?.. Брат ты ему али сват?..　

— Брат, по Христу вот брат… и по матери — горькой доле! Ну, можешь ты поносить его, а? — наступая на него, горячился неожиданный защитник. — Ты вот на наши-то деньги в купцы выполз, да мы же и нечисть, а-а?..　

— Ми-и-илые, ми-и-илые!.. Да што вы, одумайтесь, да нешто можно к слову-то вязаться, што впопыхах обронено?.. — унизительно ласковым тоном заговорил Семён Петрович, успокаивая их. — Ну, погорячился, што ж; ведь я в летах человек; легко ль мне в ворах-то быть, посудите?　

— Вор ты и есть! — произнёс Зарубаев.　

— Сами вот слышите, милые, а?.. Должон я вступаться за такое поношение, аль нет, — решайте…　

— Стой, братцы! — произнёс таёжник, назвавшийся братом Зарубаева по общей матери их горькой доле. — Говори по совести, смотри, без фальшу, — обратился он к Зарубаеву, — как дело было?　

— А было оно, други, сказать теперича, не утаивая, очень даже просто, совсем как бы невзначай… На фатере-то стоял я в прошлом году у Нефёда Перетолчина… Ладно… И не шибко штобы пьяный был, только это однова и зашли мы, братцы, сказать так, под вечер время, вместе с иными прочими, вот к эфтому самому Лазарю, — произнёс Зарубаев, указав на Семёна Петровича, который усмехнулся при этом и, отойдя несколько от прилавка, шепнул что-то работнику своему, быстро скрывшемуся из лавки. — Хорошо… Народ-то, опосля того-сего, разошёлся, — продолжал Зарубаев, — и я хотел по их теперича следам идти; а денег у меня, братцы, было триста рублёв, да мелкими бумажками рублёв, может, двадцать. Он и заприметь, што я из денежных…　

— Из денежных, хе!.. — насмешливо подхватил Семён Петрович, отирая платком потное лицо.　

— Смейся… Я те выведу на свежую-то воду…　

— Сам-то не захлебнись оной!　

— Всплывё-ём: чиста-то совесть не тонет, — огрызнулся Зарубаев. — Заприметь он это, говорю, — продолжал он; — и поведи речь со мной, што в молодых-де летах оченно бы было приятно экому молодцу да при хорошей семье быть не из последних; лучше, говорит, чем в каторге-то убиваться!.. Водочки это подавать мне зачал, рюмочку за рюмочкой… пью… Хорошо… И говорит он мне: племянница, говорит, у меня есть сирая, девица, в пример бы прочим чистотой; вот бы экому молодцу клад. Што ж, мол, ответствую, у нас на всякий клад руки цепки; а тем временем всё домой порываюсь… А он и говорит: ложись у меня, полюбился ты мне, а за утро, коли што, ещё потолкуем… И постель, как теперича, братцы, помню, стал мне стлать… и свалился я у него, как перед Богом говорю, лопнуть; а очнулся наутро-то, глядь — под забором лежу, на другой стороне улицы… Хватился денег — пусто… Кинулся в дом к нему, — сказывают, вечорось из села уехал… Я в волость с объявкой, а там меня на смех подняли… Вот оно как дело всё было, — с дрожью в голосе закончил Зарубаев. — Не ты, скажешь, а-а? — обратился он к Семёну Петровичу. — Не ты-ы?　

— Сказка складная; ма-астер, хе… хе!..　

— А-а, сказка, расхожая душа твоя, ска-а-азка, — повторил он. — У меня родитель без ног лежит, миром кормится, мать по людям в работе мыкается; мы на энти-то деньги век бы свой усчастливили, кабы ты их не сгрёб. Вот чего мне энта сказка-то стоит, гра-а-абитель!..　

— Придержи язык, милый; о-ой, мотри…　

— Ну-у… моли ты Бога, купец, што ускользнул от меня в прошлом году, мо-о-оли!..　

— Сблаговести, авось и перекрестимся, хе-хе! — отвечал всё более и более ободрявшийся Семён Петрович, с нетерпением выглядывая из-за прилавка на улицу, как бы поджидая кого.　

— Ты Бога-то хоть маненечко памятуешь?　

— Во всю даже меру… хе…　

— Не ссорься ты с нами, купец, ой-ой, не ссорься, слышь: нам терять нечего… а тебе мо-отри… Понимаешь ли это слово-то? — сверкнув глазами, спросил названый брат Зарубаева.　

— А ты ужо до волостных бы поберёг энти слова-то.　

— Не пужай; мы и не таких соколов за хвост имали, да обрывали им крылья, а у экой-то вороны пуху-то надёргать нам в полугоря… Ты купец, а он нищий, — указывая на Зарубаева, говорил он. — Чего на нём, то и при нём… Мирись…　

— А вот посмотрим, как волостные присудят; мы тоже поношения своей чести даром не спущаем, да и за похвальные слова у нас, брат, платятся: здесь ведь не тайга…　

— Мирись!..　

— Семён Петрович, — вступился и мужичок, торговавший рукавицы, — не ты ль хвалился, што у тебя совесть спорей решета? Ведь если он теперича и поношение твоей чести оказал, так ведь суди, милый, слёзы его говорят, слёзы… утри их!..　

— Рукотёрников-то нет, не торгуем ими. Антону Антипычу наше нижайшее, — произнёс Семён Петрович, приветствуя сельского старосту, вошедшего в это время в лавку в сопровождении сотских, за которыми и бегал работник Семёна Петровича. — А у нас тут бесчинство; заступись…