Избранное - Николай Иванович Наумов

— Стой! — крикнул он, размахивая руками. — Кто тут есть — ни с места!.. Угощаю! Ну, Кузьма, подавай пару…　

— Вот, молодец, люблю за обычай… Сейчас видать, што князь! — заискивающим голосом ответил Кузьма Терентьич.　

— Молодец? — спросил Дергач, хвастливо избоченившись.　

— Поиска-ать! С одного слова видать, што князь.　

— Изотка, да, никак, это ты? — неожиданно крикнул Дергач, увидя Изота и подходя к нему. — А-ах ты, кусай тебя мухи!.. да ты это откелева взялся здесь, а-а? — спросил он, ударив его с размаху своей широкой ладонью по плечу и тряся его. — Н-ну, нахо-о-одка!..　

— Нешто знакомы? — спросил Кузьма Терентьич.　

— С Изоткой-то это?.. Да ты спроси, што — мы, а? а? Ну-ко, Изот, отруби ему словечко, што мы есть такое, а?　

— И сам он сдогадается, Василь Петрович, какого мы поля ягодки, — смеясь ответил Изот.　

— А-ах, ты… дуй тебя в колья. Ну, нахо-о-одка! Изот!..　

— О-о?　

— Ежели мы теперича вдвоём-то с тобой, а?.. Што мы есть?.. Сила!　

— При каком случае взять, Василь Петрович; в одном, может, и точно конпания, а в другом чём — и два дела розь.　

— Угощаю!.. Кузьма!.. Теперича для Изота, как, стало быть, самого закадышного моего… Ставь!..　

— Чего ж ставить-то?　

— Ставь!.. Чего только есть на полках, всё ставь.　

— Добра-то на полках, Василь Петрович, на тыщи… Сообразись…　

— На тыщи! — повторил Дергач и, приподняв шляпу, почесал в затылке. — Много ли тут, считай! — сказал он, вынув из кармана плисовых шаровар комок ассигнаций, значительно уменьшившийся в своём объёме, и бросив его на прилавок.　

Кузьма Терентьич, расправив ассигнации, подложил их по порядку и неторопливо пересчитал, послюнивая время от времени пальцы.　

— Ну, на энтот капитал пирамидку-то можно очистить, Василь Петрович, — с улыбкой произнёс он. — Хватит.　

— Исшо считай! — сказал Дергач, выхватив из другого кармана комок ассигнаций далеко полнее первого и так же хвастливо бросив его на прилавок.　

— Во-от князь так кня-язь! — произнёс Кузьма Терентьич, причмокнув губами и обведя столпившихся около прилавка рабочих каким-то торжествующим взглядом. — Запасливый же ты, Василь Петрович. Ну, кабы все-то содержали себя в таком аккурате, житьё б около вас было!.. Варсоноф! — крикнул он, не досчитав ещё кучки, — достань-ко бутылочку ромку, с задней полки, што с беленьким ошейничком; для эких-то гостей и расходоваться любо! — говорил он, продолжая считать.　

— Деньги-то увидал, так и бутылочкой разманить хошь. О-ох, Кузьма, Кузьма! — заметил Дергач.　

— Ноне честь-то воздают не по роду, а по карману, Василь Петрович, — ответил Кузьма Терентьич, не смутившись укоризненным замечанием Дергача. — На-ко, всего твоего капиталу, стало быть, триста сорок два рубля. Помни!　

— Обчёлся… не всего ещё…　

— А-а, исшо есть в запасе?　

— Есть!　

— Фа-артит! Ну, как же, скажешь, не фартит тебе, а-а? Да, чай, ведь ещё прокурил-то уже немало?.. Што ж ты ране-то не объявился нам, а?　

— Объявимся, обожди! — усмехнувшись ответил Дергач, весь избоченившись на сторону и пряча деньги в карман. — О-объявимся… Только покажь нам беленький-то ошейник… Знаешь ты этого парня, а-а? — спросил он, указав на Изота.　

— Видывали!　

— Ты из-под ручки глянь: это, брат, парень-то… да што тут говорить… Изот! — крикнул он, снова хлопнув его по плечу.　

— Чего, Василь Петрович? — обведя его искоса лукавым взглядом, спросил тот.　

— Много мы на веку воды мутили, а?　

— Мутили, Василь Петрович, чтоб чище отстаивалась.　

— Хе… и перья не подмачивали, а?　

— Случалось, и подмачивали, аль забыл? И с гуся-то не вся ведь вода стекает, ина капелька и пристаёт…　

— Пристаёт, это верно!.. Н-ну, Кузьма, чист я душой, чи-и-ист! — начал Дергач, колотя себя в грудь, — а скажи ты мне теперича: «Дергач, подь за Изоткой в острог» — по-о-ой-ду, верное слово, и не оглянусь, пойду… Слышал, вот это какой парень, а? Што ж ты беленьким-то ошейничком поманил, да и нет тебя, а?.. Подавай его, будь верен своему слову! — назидательно заключил он.　

— Варсоноф, што ж ты застрял там? — крикнул Кузьма Терентьич, и когда Варсоноф поспешно подал ему бутылку,　Кузьма Терентьич собственоручно раскупорил её, обтёр чистым полотенцем стаканы, налил их и любезно откланялся на пожелания Дергача и Изота.　

— Молодцов-то обнести, — спросил Кузьма Терентьич, — аль нет? Ровно ведь ты всех обещал угощать а?　

— Угощаю!.. Обнеси!.. ведь это теперича если я, Изот да вся наша артель, так знашь ли, чем это пахнет, а?　

— Сотенной, чем боле-то! — c иронией ответил Кузьма Терентьич.　

— Сотенной! — повторил Дергач. — Ты только около сотенных белками-то ворочаешь; а не хошь, мы разнесём всю твою погребицу, а?　

— Ну… уж на эфтом благодарим покорно… ослобони-и…　

— Ослобонить! Эх, Кузьма, Кузьма! Стар ты, сед человек, а всё только сотенные в помысле держишь, а нет чтобы о божьем потрудиться! — нравоучительным и отчасти меланхолическим тоном произнёс Дергач, когда они выпили по одному стаканчику рому и закусили сёмгой с тёплыми пшеничными калачами, принесёнными для них из дому Кузьмы Терентьича одним из молодцов его.　

— А што, Куузьма Терентьич, позвольте как бы к слову спросить, — начал Изот, прерывая Дергача, — акшауловские служащие не выежали ещё с промыслов — управляющий Максим Петрович Шустов и становой[23] ихний Иван Артёмович?　

— Наниматься к ним хошь, што ль? — спросил Кузьма Терентьич.　

— Нет, я так про всякий случай осведомился; потому как с Иваном-то Артёмычем мы в большой приязни живём, так думал, коли здесь они, понаведаться о их здоровье, — с лукавой улыбкой ответил Изот. — О-отменный человек, и житьё мне ноне было у них — не давай лучше!　

— У акшауловских-то это? — удивлённо спросил Дергач. — А пошто ж народ-то это плачется на ихние порядки, а?　

Оно што сказать, и мы спервоначалу-то не мало слёз сквозь подол цедили, но опосля того, по некотором удальстве, на отменных харчах состояли. Вот и хочу понаведаться у его милости, Ивана Артёмыча, поблагодарить за расположение.　

— Изо-о-отка… пё-ёс!.. Што на уме, сказывай!　

— Про што, Василь Петрович?　

— Смошенничал, што ни