Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

Винтовка руку жжет.

Тревога сердце гложет,

Как двадцать лет назад ночами на войне.

И тут произошел непредвиденный казус. Раньше со мной такого не бывало: память мне не отказывала, но вдруг, словно отвечая у доски перед учителем и всем классом, я позорно запнулся.

Я напрочь забыл последнее четверостишие: в голове было полное затемнение, как в кинотеатре «Художественный» перед самым показом фильма. Кромешная темнота! Я что-то промычал, промямлил и пристыженно замолчал – замолчал с глупейшим образом раскрытым (разинутым) ртом.

– Рот закрой. – сидевший рядом Вовка толкнул меня в бок, но я словно оглох и его не слышал. Это был полный провал – все сочувственно на меня смотрели. Я с ужасом обернулся к Гале, ожидая насмешки, издевки, презрительной усмешки – чего угодно.

Но в этот момент произошло что-то невыразимое – меж нами проскочила спасительная искорка. И Галя – вредная, насмешливая, ехидная Галя, – изобразив все так, словно меж нами это было заранее договорено, прочла вместо меня последнее четверостишие:

XI

Все зааплодировали, хотя и несколько принужденно и напоказ, адресуя свои аплодисменты не столько мне и Гале, сколько ее отцу. И Кондратьев принимал их с явным удовлетворением и нескрываемым удовольствием.

Точка в обсуждении повести была поставлена – теперь уже к такому же явному удовлетворению Толстого и скрытому недовольству несколько уязвленного, расстроенного и раздосадованного Гайдара.

Успех Толстого побудил Кондратьева тотчас примкнуть к нему, но так, словно он с самого начала его поддерживал.

– Ну теперь-то, Аркадий Петрович, вы согласитесь с трактовкой повести, предложенной Алексеем Николаевичем и мной? – спросил Кондратьев, словно ни у кого не могло возникнуть мысли, что он никакой трактовки не предлагал.

– Надо подумать. Вопрос серьезный, – ответил Гайдар, вставая с кресла, глядя в окно (там снова налетела предпраздничная метель) и проводя большими пальцами под ремнем гимнастерки, чтобы расправить складки.

Кондратьев истолковал его слова по-своему:

– Вы правы. Надо бы чаю. Галина Николаевна, распорядитесь там вместе с мамой, – обратился Кондратьев к дочери, называя ее по отчеству, раз уж ей тоже присвоены права хозяйки.

Перед тем как устремиться на кухню, Галя наклонилась ко мне и шепнула:

– Если Гайдар все-таки перестанет ломаться и согласится, я тебя поцелую.

И выбежала из кабинета.

– Слышал? – растерянно спросил я у Вовки, не зная, рад я или не рад обещанию Гали.

– А то!..

– Завидуешь? – Мне хотелось, чтобы Вовка завидовал, но он сказал без всякой зависти – скорее даже с жалостью из-за того, что теряет во мне друга:

– Ну и целуйся с нею. Я, пожалуй, пойду.

Это не входило в мои планы – я не желал быть потерянным другом.

– Подожди. Вместе пойдем.

– Она тебя выбрала. Ты и целуйся. Меня она не выбирала.

– Ты что – обиделся?

– Объяснялись вместе, а как целоваться, так лишь с одним тобой, – гундел Вовка, напоказ улыбаясь, чтобы не признаваться в своей обиде.

– Зато тебе не придется оправдываться на совете отряда.

– Тоже мне утешение…

– Будь другом. Не уходи.

Я еще никогда в своей жизни не целовался, и мне стало жутко. Меня окатила волна панического страха. Этот страх зародился у меня на макушке и множеством мелких мурашек сбегал вниз до самых колен, как сбегают струйки ледяного душа, если дворнику – татарину Мустафе – удается, изловчившись, окатить всех водой из резинового шланга.

Мне оставалось лишь молить, взывая к отсутствовавшему Богу (или вечно сущему Сталину): только бы Гайдар не соглашался. Только бы не соглашался. Только бы…

Наконец я не выдержал этой пытки и потянул Вовку к двери.

– Мальчики, куда вы так торопитесь! А уроки? Вы же принесли для Гали уроки. Какие вы молодцы! Дайте я хотя бы запишу. А еще лучше мы с Галей угостим вас чаем с пирожными.

Нас под бдительным конвоем отвели на кухню и усадили за стол. Галя на минуту исчезла, а потом вернулась и во всеуслышание возвестила:

– Согласился! Ура! Гайдар согласился с трактовкой Толстого и полностью признал его правоту!

XII

Пирожные. Я только сейчас их заметил. Чтобы не видеть Галю с ее сияющей улыбкой, я смотрел только на пирожные. Они были с таким нежным кремом, такие вкусные, легкие и воздушные, что меня (страх подступал к самому горлу)… чуть не стошнило. Я закашлялся, обсыпав крошками скатерть. Глафира Модестовна незаметным грациозным движением руки смахнула крошки со стола. При этом она старалась поддерживать с нами светский разговор:

– Я и не подозревала, что в повести Аркадия Петровича просвечивают такие глубины, а он из скромности не хочет этого признавать.

– Мама, он уже признал. Я только что была в кабинете…

– Ах, вот как! Да, да, да! Замечательно! А Алексей Николаевич такой красавец – настоящий барин, красный граф, большеван, то есть бонвиван из большевиков. В каждом его жесте чувствуется порода, – высказалась она о том, что ей было приятно, а затем уже по обязанности продолжила: – Ну, мальчики, расскажите, как у вас в школе. Что интересного, как проходят уроки. Много ли вам задают на дом.

Я стал рассказывать, и так длинно, что всем наскучил.

– Ладно, мальчики. Сейчас я принесу тетрадку и запишу, что вам задали.

– Мама, я сама запишу. Мы с мальчиками пойдем в мою комнату.

– Только осторожнее, там моя швейная машинка… – на всякий случай предупредила Галю мать.

Казалось, что спасения для меня быть не может, что меня ждет судьба того семиклассника, который целовался с Галей, а потом хотел броситься с крыши и разбиться. Но тут я вспомнил.

Я вспомнил, и это стало еще одним позорным провалом и в то же время спасением: по случаю праздника Седьмого ноября уроков-то нам не задали. Вот почему за окном кружились белые мухи и бушевала метель. Перед праздником никогда не задают (и перед войной тоже).

А мы-то бежали, мчались, неслись как оглашенные. Для нас это был предлог, и он с треском лопнул, словно воздушный шар, если проткнуть его иголкой.

– Не задали! Не задали! – истошно закричал я.

– Как не задали? – недоуменно спросила Галя.

– Ты что – не знаешь?! Перед праздниками никогда…

– Ах, да, да, да! – Галя усиленно делала вид, что память ее подвела. – Что ж, придется вас отпустить.

Я и Вовка сорвали с вешалки свои куртки и бросились вниз по лестнице, прыгая через две ступеньки. Сверху Галя