Тепло родных степей - Рамазан Шайхулов

3

Тем временем Забира выросла, и Нуртаза души не чаял в дочери. Стройная, гибкая, умная и тихая скромница, в школах, несмотря на все переезды, всегда первая.

Наслушавшись по радио певиц и насмотревшись новых советских фильмов, имея хороший голос и стать, уже старшеклассница Забира все так же мечтала стать актрисой или певицей. Но отец еще раз напомнил ей тот разговор о важности профессии учителя и отправил ее на рабфак Московского института народного хозяйства имени Плеханова, где из-за нехватки педагогов были открыты учительские курсы. Будучи учителем сам, хотел, чтобы и дочка пошла по его стопам.

Любуясь ею и искренне любя, отец, когда Забира уезжала в Москву на учебу, написал для нее песню-пожелание. Позже Забира всегда напевала ее в минуты грусти и тоски по родным (вольный перевод с казахского):

Во времена студенчества Забиры, после объявленной и поднявшей страну на более-менее приемлемый уровень новой экономической политики, советская держава разворачивала великие стройки первых пятилеток. И Забира, юная комсомолка, «нацменка»[11], как называли приезжих из союзных республик, с головой окунулась в жизнь бурлящей, строящейся и полной событий столицы.

– Зоя, вставай, сегодня у нас субботник на метрострое! – так будила Забиру называющая ее, как все в группе, Зоей подруга Таня. – Ах ты, лежебока, привыкла там вволю спать в отцовских хоромах! Вставай, там уже наши с флагами и лозунгами строятся, слышишь, уже и песни поют.

С Таней Забира подружилась потому, что та долгое время с родителями, тоже партийными работниками, жила в Казахстане. Знала обычаи и традиции народа, могла к месту ввернуть казахские словечки, напеть популярные казахские песни. К ней присоединялась и скучающая по дому растроганная Забира; допев, они, чуть не плача, обнимались. А когда в столицу приезжал в командировку Нуртаза и привозил гостинцы, то Таня первая, открывая пахучий сверток, закатывала глаза:

– О, шожук, о, вяленая конина, о, курт, талкан!.. Господи, что может быть вкуснее всего этого?!

И вот две подруги – одна огненно-рыжая бойкая озорница, одним метким словом отбривающая наглецов и нахалов, и вторая – смуглая, с длинной черной косой, скромная и стеснительная, – повязав головы красными косынками, взявшись за руки, бежали строиться. Затем под гармошку, распевая задорные песни, колонна рабфаковцев направлялась на открытые траншеи метро, что на улице Верхней Красносельской. В глубокие, тоннельные, их не пускали.

Наверное, вся Москва в тот день трудилась на субботниках. Из репродукторов, заглушая гармошку, гремела бравурная оркестровая музыка. Везде висели колышущиеся на ветру и носимые в руках лозунги: «Даешь московское метро!», «Мы строим самый лучший в мире метрополитен!» От красных косынок, бантов, знамен и лозунгов рябило в глазах. На месте распределения инструментов девушки, получив лопаты, а парни – тачки, спускались в траншеи. Траншея с обеих сторон была огорожена высокой стеной из досок, открытым оставалось лишь место спуска – место для лестниц и желобков, по которым выносили грунт. Далеко внизу по всей длине траншеи, как муравьи, копошились люди.

– Петя, Петенька! Ты чего застрял там – сил не хватает? А ну, давай шустрей! А ты, Саша, чего напираешь? Сейчас и тебя загрузим! – так поддевала всех и острила неунывающая Таня. А временами, склонившись к ушку Забиры и вгоняя ее в краску, шептала: – Смотри, смотри, как на тебя Самат пялится! Ох и стеснительный же, бедолага, не может даже подойти. Но я же вижу – неравнодушен он к тебе! Может, мне все взять в свои руки, а?! Заделаюсь свахой!

– Да, Тань, не надо ничего, перестань…

– А чего? Так и будешь задницу в общежитии просиживать, надо же действовать, пока молоды! – и задорно кричала: – Эй, Самат, Саматик, идем, мы тебе самую лучшую порцию землицы отвалим!

Вечером, загрузив грунтом из траншей не один десяток тачек, уставшие, не чувствуя рук, они брели в общежитие.

– Эх, неужели по этим траншеям когда-то будут мчаться поезда? – оглядываясь назад, задумчиво говорила Таня. – Неужели когда-то все забудут про эти толкучки на трамвайных остановках, про тесноту и давки? Дожить бы до этих времен…

– Доживем, конечно, что ты, Таня! Но вспомнят ли люди, что в этом метро есть и доля нашего труда?

На следующее утро, когда отдохнувшие и счастливые девушки спустились на первый этаж, возле вахты кучковалась толпа смеющихся студентов. Они читали коряво, вкривь и вкось написанный на обратной стороне старых обоев листок «Комсомольского прожектора»: «ВОТ лентяи и лодыри, которым чуждо строительство метро. 1. Белоручка Александрова, она говорит: «Вот еще! Буду я возиться с грязью на вашем субботнике в метро?! Я к этому не привыкла, меня мама и папа воспитывали не для этого!..» ПОЗОР БЕЛОРУЧКЕ и ЛЕНТЯЮ! За ней плетутся люди такой же марки: 2. Кудрявцева, 3. Сапрыкина, 4. Гатилина, 5. Богрова. ПОЗОР – НЕСЧАСТНЫМ СРЫВЩИКАМ!»

Все смеялись, а подруги, пожав плечами, пошли дальше. Все знали этих девушек, а Забире было жалко их.

Выросшей в тепличных условиях чистюле Забире Таня стала и подругой, и вожатой. В общежитии их кровати стояли рядом, и если у Забиры вся одежда, предметы, учебники, постель были в полном порядке, все на своих местах, то у Тани везде был бардак – одежда валялась вперемешку с книгами, предметами туалета, стол был завален чем попало. Уж таков был у нее характер, но это ничуть не мешало ей делать все вовремя – бардак в предметах и сумбур в голове, но в этом беспорядке она хорошо ориентировалась.

Хорошо знающая Москву, Таня без устали