и вот я иду по ее тротуарам из оббитых кирпичей, вдоль плетеных оград, там все встречные враждебны, лошади — призраки и слышится запах беды. А не то возьму и пойду по моему городу, и зайду в отель или выйду из отеля, и попаду в место, где всюду клозеты, загаженные мочой и экскрементами, или буду там с тобой, любовь моя, бывало же, что я спускался в мой город с тобою и в трамвае, набитом чужими, безликими пассажирами, вдруг понимал, что надвигается ужасное, что нагрянет Жуть, и мне хотелось прижать тебя к себе, уберечь от страха, но столько тел разделяло нас, и когда, топчась и толкаясь, тебя вынуждали сойти, я не мог последовать за тобой, я боролся с коварно резиновыми фалдами и лицами, с бесстрастным кондуктором, с бегом трамвая и его звонками, пока на каком-то углу не вырвусь, и, соскочив, оказывался на сумеречной площади. О, знать, что ты кричала, кричала, заблудилась в моем городе, была так близко и недостижимо, навек заблудившись в моем городе, вот это и была Жуть, было то самое свиданье, роковое то свиданье — мы навек были разлучены в моем городе, где для тебя, конечно, не будет ни отелей, ни лифтов, ни душей, лишь ужас, что ты одна, и вот кто-то молча приближается к тебе и кладет тебе на губы бледный палец. Или еще вариант — я стою и смотрю на мой город с борта корабля без мачт, плывущего по каналу; мертвая тишина и мерное скольжение к чему-то, чего мы никогда не достигнем, ибо в какой-то миг корабль исчезает, а вокруг лишь перрон да запоздавшие поезда, забытые чемоданы, бесчисленные пути и неподвижные поезда, которые вдруг трогаются, и вот это уже не перрон, а надо идти по путям, чтобы найти свой поезд, и чемоданы затерялись, и никто ничего не знает, кругом пахнет углем и униформой бесстрастных кондукторов, пока наконец заберешься в отправляющийся вагон и пойдешь по поезду, которому нет конца, где пассажиры спят, сгрудясь в купе с потертыми сиденьями, с темными шторками и запахом пыли и пива, и надо идти в хвост поезда, ведь где-то там надо встретиться неизвестно с кем, свиданье назначено с кем-то неизвестным, и чемоданы потерялись, и ты тоже иногда бываешь на станции, но твой поезд — это другой поезд, твоя Жуть — другая Жуть, и мы не встретимся, любовь моя, я снова потеряю тебя в трамвае или в поезде, я побегу в одних трусах среди людей, толпящихся или спящих в купе, где фиолетовый свет обдает пыльные шторки, занавеси, скрывающие мой город.
Элен, если бы я сказал им, ждущим (потому что они здесь ждут, чтобы кто-то начал рассказывать, да по порядку), если бы я им сказал, что все, по сути, сводится к тому местечку на камине у меня в Париже, между маленькой статуэткой работы Марраста и пепельницей, тому местечку, которое я приберегал, чтобы положить там твое письмо, тобою так и не написанное. Если бы я рассказал им про угол улицы Эстрапад, где я ждал тебя в полночь под дождем, роняя один за другим окурки в грязную лужу с мерцающей звездой плевка. Но рассказывать, сама знаешь, означало бы наводить порядок, вроде того как из птицы делают чучело, и в «зоне» тоже это знают, и первым улыбнулся бы мой сосед, и зевнул бы первым Поланко, да и ты, Элен, когда вместо твоего имени я стал бы выпускать колечки дыма или описательные обороты. Видишь ли, до самого финала я не смогу согласиться, что все должно было произойти так, до самого финала я лучше буду называть фрау Марту, которая ведет меня за руку по Блютгассе, где в мглистом тумане еще маячит дворец графини, я буду упорно подменять девушку из Парижа девушкой из Лондона, одно лицо другим, и когда почувствую себя припертым к краю неизбежного твоего имени (ведь ты все время будешь тут, чтобы вынудить меня назвать его, чтобы наказать себя и отомстить за себя на мне и мною), у меня еще останется выход — можно поиграть с Телль, повоображать меж двумя глотками сливовицы, что все произошло вне «зоны», в городе, если тебе угодно (но там может быть хуже, там могут тебя убить), и, кроме того, там будут друзья, будут Калак и Поланко, они будут забавляться лодками и лютнистами, это будет общая ночь,