Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

– Ты откуда? Где был?

Он смеется:

– Оседлал черта рогатого и в Каракорум летал.

– Какой еще Каракорум?

– А такой, что это для монголов тот же Иерусалим.

– Ври больше. Да и зачем тебе черт, если тебя самого Бесом прозвали? Вон Гаянэ и Лусинэ из-за тебя покалечились. Лечи их теперь – на врачей работай, – укорил дед Мелитон, привыкший работать лишь на самого себя.

А Кротиный Бес укоров не терпел. Вот тут-то его тайная сила себя и проявила:

– А я и есть врач.

Встал на колени. Помолился перед иконой бабушки Мариам и исцелил обеих дурочек. Ни царапин, ни вывихов.

XII

Однажды ночью исцеленная Василием Гаянэ встала, чтобы погасить настольную лампу. Засыпала она всегда при свете, а ближе к утру гасила – выдергивала вилку из штепселя, поскольку выключатель не работал (Василий обещал починить). В окне сияла огромная матовая луна. Было необыкновенно тихо.

И в этой тишине она услышала голоса: монашек с кем-то разговаривает.

Нечто подобное и раньше случалось: привыкли, что Василий по ночам в своей келье (кладовке) бормотал молитвы. Но то молитвы, на этот же раз – явный разговор, и не с самим собой и не с каким-то там Богом (в Бога Гаянэ, разумеется, не верила, относилась насмешливо как к боженьке), а с собеседником, которого Василий о чем-то спрашивал, а тот ему внятно, рассудительно отвечал.

Спрашивается, кто этот собеседник и как он к нему пробрался, если окон в кладовке нет и все двери у них на ночь заперты. Дед Мелитон перед сном всегда проверяет: уж если Глупая Баба (постоянное прозвище умной жены) где забыла запереть, то он-то наверняка запрет. И ключ лишний раз в замке провернет – не поленится.

Странно и то, что ни одна половица в доме не скрипнула, иначе кто-нибудь непременно проснулся бы. И самое странное, что даже Диана, кавказская овчарка, во дворе не загремела цепью, не заскребла когтями землю и не залаяла на чужака.

И вот этот чужак сидит в кладовке у Василия, и его глуховатый голос отчетливо слышен. Слова же он произносит странные, и по этим словам выходит… впрочем, не ей судить, что выходит по этим словам: пускай дед Мелитон решает, а уж Гаянэ ему утром обо всем поведает.

Надо только запомнить их разговор – и запомнить слово в слово, чтобы чего важного не упустить и лишнего от себя не добавить.

И Гаянэ вслушивается – запоминает.

– Томит тебя враг, Василий? – спрашивает чужак, и монашек в ответ тоже называет его по имени, но как старшего, как своего начальника:

– Томит, батюшка Серафим.

– Тяжко тебе?

– Очень тяжко. Потому и позвал тебя. Может, чем пособишь мне.

– Что ж, замолвлю о тебе словечко.

– Замолвите, батюшка. Помолитесь. Восстанем-то скоро?

– Об этом лишь на самом верху ведают… Нам не дано.

Гаянэ и подумала, что они с этим Серафимом (чуть позже к заговору подключился третий – Амвросий) готовятся восстать и свергнуть власть. А какое еще может быть восстание! Не из мертвых же ангельские трубы восстать призовут.

Рассказала отцу. Весь услышанный разговор, что запомнила, ему поведала – слово в слово. Мелитон задумался, подергал красную бороду и изрек:

– Заговор. Как пить дать заговор против власти. Если этого Серафима вместе с Амвросием и нашим Богатырем, Родившимся в Четверг, возьмут – хоть в четверг, хоть в пятницу, то и нам несдобровать.

– Страшно-то как… Что же делать? – стала подвывать от страха Гаянэ.

– А то и делать, что надобно в таких случаях…

– Ну что? Что? – Гаянэ заметалась по комнате так, что длинную юбку закрутило вокруг ног.

– Заявить, пока не поздно. Может, хотя бы это спасет.

И тут дверь тихонько приоткрылась, и на пороге, как привидения, возникли трое – монах Василий и с ним два почтенных старца – Серафим и Амвросий.

– Ну, заявляй на меня, Мелитон. Я – Серафим, – сказал один и низко поклонился, придерживая на груди крест.

– А я Амвросий, – с таким же кротким поклоном произнес другой. – Скоро восстанем и тебя на этой грешной землице не оставим. С собой прихватим. В новую жизнь.

– В новую? А со старой как быть? Как же я все брошу? Нет, я заявлю… пойду сейчас и заявлю, куда следует.

И тут выступил, как перед строем, на два шага вперед (ать-два) монах Василий.

– Не заявишь, Мелитон. Уж извини, что я к тебе на ты. Но – не заявишь, поскольку есть у меня заява посильнее. В ней моя тайная сила.

И, достав из-за спины, развернул перед ним портрет Деникина.

XIII

Три с лишним месяца прожил у них монах Василий – с осени до зимы, до ранних холодов, подернутых ледком лужиц, над коими словно бы постарались искусные кружевницы, и крупитчатого, как дробинки, снега на виноградных листьях.

Три месяца – срок, казалось бы, и недолгий, хотя с какого бока взглянуть, может быть, при всех фокусах-то Кротиного Беса и долгий: столько их набралось, что и на год хватит. Иными словами, странностей в его поведении накопилось достаточно – можно сказать, целый воз, да такой, что больше не подкладывай, и так с места не сдвинуть.

Бывает, что верхом такой воз нагрузишь, пудовых мешков навалишь – стоит, держится, хоть и поскрипывает. А паутинку добавишь – ось подломится и всею тяжестью возок-то и рухнет.

Такой паутинкой стал случай с козой. Кто-то не поверит такому случаю: вот, мол, Мелитон на старости лет стал пули лить; кто-то улыбнется или даже фыркнет смешком: случай уж очень забавный. За столом, за угощением, за бутылкой самогона такие рассказывать, чтоб компанию веселить, но деду тут не до смеха.

Итак, у деда Мелитона была бодливая коза Нонна. Она никому проходу не давала, особенно ребятишкам, которых соседи посылали за спичками или солью: рога выставит и ну гонять по двору. Хворостиной ее драли, в сарае запирали – ничто не помогало, и никто не мог с нею совладать.

И вот однажды, как она разбуянилась, монах Василий ее к себе поманил, дал сочных листиков пожевать, по голове погладил и крестик на заржавевшей цепочке (уж где он его откопал) ей повесил, приговаривая, что, мол, тоже божья тварь, тайной силе послушна.

– Какой это тайной? Кюче твоей, что ли?

– Крестной силе – вот какой, – рявкнул отец Василий, чего мы раньше от него не слышали, а тут рявкнул. До того, видать, мы ему досадили своей непонятливостью, что вконец осерчал он