Характер морской - Василий Степанович Кучер

Василий Степанович Кучер — один из талантливых представителей украинских советских писателей, автор многих рассказов, повестей и романов, родился в 1911 году в семье сельского учителя на Житомирщине.　

В юности трудился в сельском хозяйстве, на сахарном и лесопильном заводах; как рабкор печатал первые заметки в центральных газетах. Потом — учеба в педтехникуме в городе Белая Церковь и Харьковском университете. Одновременно сотрудничал в печати. Первые сборники рассказов вышли в 30-х годах.　

Богатый жизненный опыт, накопленный за годы журналистской работы и на фронтах Великой Отечественной войны, помогает писателю-коммунисту создавать художественные произведения, посвященные нашей современности. Романы В. Кучера «Черноморцы» и «Голод» воссоздают незабываемые события военных лет. Романы «Прощай, море» и «Трудная любовь» отражают жизнь колхозной деревни, борьбу за подъем сельского хозяйства, показывают новую психологию людей, строящих коммунистическое общество. Перу украинского писателя принадлежит свыше тридцати книг. Многие из них известны самым широким читательским массам, они переведены на языки народов СССР и изданы в странах народной демократии.

Комендор крейсера старший матрос Иван Орлов возвращался после отпуска на Черное море. Ехал он из Сормова на Волге, где жили его родители. В памяти еще были свежи переливистые голоса баянов, звеневшие вечерами над тихими плесами родной реки, а перед глазами стоял такой знакомый, рубленный из сосны дом, с обвитой диким виноградом резной верандой. Иногда отец приводил из Сормовского затона своих друзей — кузнецов и котельщиков. Они молча садились к столу, не спеша поднимали по первой чарке за здравие старшего матроса Ивана Орлова, расспрашивали его о Севастополе, о службе на боевых кораблях.　

Над водой разливался розовый закат, веяло прохладой с Волги. Гости поднимали по второй чарке за здоровье всего экипажа крейсера, за его крепкую броню и грозную артиллерию. Но мать Ивана, тихая маленькая женщина, склоняясь над сыном, отводила рукой рюмку. Зачем они, старики, потчуют его, молодого? Он не привык, сроду не пил. А ушел служить на Черное море, даже курить бросил. Зря они подлаживаются с этим к моряку. Пусть извиняют. Вот и музыка в парке заиграла, пора Ивану идти. Разве не видят, что собрался парень?　

С веранды видны густой парк, широкая Волга и белокрылые яхты на ней. За парком высокие трубы дымят, слышно тяжелое дыхание заводов. Мать долго смотрит вслед сыну, идущему по широкой улице поселка. Вот он остановился — ладный, стройный, взглянул на часы и как будто замер на мгновение. Навстречу выплыли сестры Бакулины, дочери заслуженного машиниста. Обе в белом, у обеих косы до пояса. Только у младшей ленты розовые, а у старшей — зеленые. Которая из них по сердцу сыну? Обеих взял под руки и повел — на сердце у матери даже горячо стало.　

Расходились гости, ложился спать старый Орлов, а мать все не смыкала глаз, ожидая Ивана из парка. Она, конечно, слышала звонкий смех одной из дочерей Бакулина, гадала — какой именно? — но так и не дозналась. Пришло время, отпуск у сына окончился. Спрашивала у него при отъезде, какую из сестер невесткой назвать. Не сказал. С обеими одинаково тепло попрощался на вокзале, обеим весело помахал　бескозыркой из открытого окна вагона, только золотые якоря блеснули на муаровых лентах.　

Возвращаясь в Севастополь, Орлов решил свернуть немного в сторону, заглянуть в Киев. Была там, на Днепре, как он говорил, еще одна родственная гавань. Поэтому и выехал на несколько дней раньше. Уже под вечер выскочил моряк из душного вагона скорого московского поезда на раскаленную солнцем платформу городского вокзала. Сдав на хранение чемодан, матрос очутился на привокзальной площади. Садиться в троллейбус или трамвай не хотелось, пошел пешком.　

По всему Киеву цвели каштаны. В Сормове, когда уезжал, деревья только зеленели, а здесь они уже вспыхнули белым пламенем буйного кипения весны. По обе стороны центральной улицы города, Крещатика, высились ажурные стрелы кранов, желтели свежие высокие заборы строительных площадок, за ними поднимались новые многоэтажные здания.　

Орлов пересек площадь, сбежал вниз по каменной лестнице в старый парк и застыл у белой балюстрады над Днепром. В обе стороны по реке плыли самоходные баржи, сновали катера, шли теплоходы. Ветер наполнял острые паруса яхт, над водой мелькали весла спортивных байдарок. Все было так, как и в его Сормове, на широкой Волге.　

Вверх по течению Иван заметил пристань, а дальше — острова и заводи, поросшие лозняком и густыми кудрявыми деревьями, за которыми трудно было увидеть заводские постройки. Наверно, где-то там находилась и нужная ему бухта. Не теряя времени, Орлов сбежал по крутой тропинке к Днепру и очутился на пассажирской пристани. Около сходней стоял седоусый речник с трубкой в зубах.　

— Разрешите спросить вас, папаша?　

— А что тебе? — оглядел седоусый матроса с ног до головы.　

— Скажите, как мне попасть на судовую верфь?　

— В затон, значит? — переспросил речник.　

— Да.　

— Дело имеешь или так, на прогулку?　

— Друзья там у меня, еще по крейсеру… И сестра…　

— Давно с крейсера?　

— Скоро месяц. Возвращаюсь из отпуска, — объяснил Орлов.　

Старик вытряхнул из потухшей трубки пепел, разгладил усы. Иван заметил на груди у него орденскую планку. «Наверно, капитан какого-нибудь теплохода», — подумал Орлов.　

— Отсюда на остров ты не попадешь. Нужно идти на заводскую пристань. Пять кварталов вверх, против течения. Там причаливает их флот…　

Слово «флот» он произнес медленно, как-то торжественно, и это понравилось комендору. Хотя в этом флоте ходят, наверно, одни катера да старые буксиры, но капитан говорит о них с гордостью, как будто о настоящих боевых кораблях. Такое не раз слышал Орлов и в Сормове. Молодцы водники! Любят свое дело.　

Седоусый откашлялся, глаза его потеплели.　

— Хотя, матрос, на заводской причал можешь не идти. Раз дело у тебя в затоне, возьму с собой. Вот мой катерок бежит, — весело проговорил старик, надвигая поглубже фуражку, как будто он был уже на катере и готовился к первому порыву ветра на стрежне Днепра.　

Не успел седоусый вступить на сходню, как вдруг　на главной пристани послышался звонкий женский голос:　

— Ой, не могу! Ой, подождите же меня! Чтоб ему добра не было,