Домик в бамбуковых зарослях - Анго Сакагути

Дафу сонно зевнул, словно смущаясь утренней свежести, и, с трудом приходя в себя, внимательно прислушался – ш-ш-ш – к громким голосам из бамбуковой рощи. Голова, поднятая с подушки, покачивалась, словно ваза, в солнечных лучах – и это тоже было прелюдией к ясному утру.

– Сама же заявила, что повесишься! Так сдохни быстрее! Давай, голову в петлю, подрыгай ногами, захрипи да сдохни! Такой конец тебе больше всего подходит! Чертова недотрога, ты у меня в печенках сидишь уже! И пальцем не пошевелю, с удовольствием полюбуюсь, так что давай поскорее вешайся, будешь болтаться, как говяжья туша в лавке у мясника! Да, будешь говядиной, грязная мясная тварь!

– Да ты сам-то кто, похотливый черт! Душегуб, каланча пожарная! Вот бы тебя вздернуть – болтался бы, как высохшая тыква у забора, длинный да тощий! Тощенький, как мочалка! Болтайся себе в бамбуковых зарослях, пусть ветер треплет тебя до самого заката! А-а-а, больно, больно-о-о!.. Ай, больно! Убийца! У-убийца! Скотина! Да как ты смеешь бить слабую женщину?! Я вот тебе в еду крысиного яду подмешаю, попомнишь ты у меня!

– Цыть, мерзавка, болтаешь тут. Тоже мне, нашлась Дацзи[20] из деревни. Вали отсюда! Ты грязнейшая мясная тварь! Свалка порока и похоти! Уродина!

– Ха! Пока ты не сдохнешь, не уберусь, не надейся! Тебе одна дорога – в могилу! И монахам ни гроша![21] Проклятый чахоточный недоносок! Недоделанный неудачник полоумный, клейма негде ставить!

– Чтоб тебе сгнить в общей могиле, а в дождливую ночь стать призраком![22] Вот славно-то будет! И поделом тебе!

Хозяева дома Ногоси Ёри и Ногоси Фусаэ, похоже, завели привычку браниться, уходя в тишину бамбуковой рощи. Быть может, они скрывались там из почтения к старой матери, или же сам бамбук, шелестящий в унисон гневным крикам, находил странный отклик в их сердцах. Воистину перепалки Ногоси Ёри и Ногоси Фусаэ были подобны утреннему хору и исполнялись точно по расписанию, словно почтовый дилижанс, изо дня в день проезжающий по деревенской улице.

Раньше Ёри и рта не смел раскрыть, но годы лишений изменили его. Увы, в жизни человеческой (вечно тащишься с камнем в гору! Дерьмо!) даже самое драгоценное (как воспетая тем поэтом, автором «Цветов зла»[23], туманная греза в небесах) оказывается игрушкой слепого рока.

Подумаешь об этом, и сердце сжимается, горькая желчь подступает к горлу, но к чему размышлять – что есть, то есть. Лежишь в полудреме в постели, упиваешься утренним светом, и все кажется в конце концов лишь тем, чем является, и нет ничего на свете, достойного удивления, лишь эта банальная мысль дымкой пустоты обволакивает мозг, как опадающие цветы вишни… Скажешь так, и, пожалуй, тебя сочтут безмятежным глупцом, но стоит лишь закрыть глаза, опустив голову в ярком солнечном свете, как где-то в недрах желудка слышится далекий непрерывный шелест вечно опадающих цветов.

Порой, невольно вздохнув, прислушаешься, и в сонной утренней тиши бамбуковых зарослей чудится тихий, едва уловимый скрип роста побегов. А меж тем крики бранящихся вновь нарастают, чтобы рассыпаться, как утренний туман в ярком небе. Невыразимая тишина!

Дафу закурил и выпустил дым прямиком в белую полосу света. Тонкая струйка задрожала, распадаясь на мягкие завитки, которые медленно поплыли по комнате, но вскоре оживленно зашевелились, вытянулись длинными нитями, проскользнули в пыльное окно и исчезли. Оказавшись на ярком солнце, он поднял лицо к искрящимся лучам и застыл неподвижно.

Широко открытыми пустыми глазами вгляделся в бескрайнюю синеву небес, но ничего не увидел. От искрящихся пузырей света перехватило дыхание, и окружающий мир сузился до крошечной точки, вертящейся в платиновом сиянии. Пчелка с пестро-полосатым брюшком – тиньк! – звонко ударилась о стеклянное окно…

Внизу послышался неровный стук гэта. Словно кто-то вынес гэта на высоких подпорках на улицу и поволок их за собой по двору. Через несколько шагов стук прекратился. Похоже, кто-то, оперевшись рукой о разрушенную каменную ограду, пытался отодвинуть опасные сучья и ветки, но вскоре и это место было пройдено, и, шурша по опавшей листве, шаги затихли в глубине двора, за погребом.

– Может, хватит вам уже?

Внезапно очнувшись, Дафу навострил уши, но из глухой, заросшей бамбуком чащи выплывало только удушливое молчание…

Скрывшиеся в бамбуке шаги принадлежали старой матери Ёри.

И тут перепалка в бамбуковой чаще, которая стихла было на время, вдруг переросла в пронзительный, визгливый гам, в яростные голоса супругов ворвалась новая нота – исступленный вопль ребенка лет четырех-пяти. То ли он вцепился в подол Фусаэ, то ли его одного бросили где-то далеко, но это был раздирающий душу плач их единственного сына Тадзиро.

«Да хватит уже! Хватит! ДОСТАТОЧНО!..»

Вся семья из четырех человек, за исключением жильца на втором этаже, собралась в глубине бамбуковой рощи. От гулкой пустоты дома, словно от внезапной тоски по родным в путешествии, зазвенело в ушах и заломило виски. Захотелось без всякой причины громко расхохотаться – до того знакомая, родная тишина стояла в доме…

Семья Ногоси собралась в роще – на их лицах, плечах, одеждах сверкали и переливались драгоценными камнями блики солнечного света, как пена морского прибоя. Каждый раз, раскрывая свои огромные рты и изрыгая проклятия, способные отвратить даже демона, они словно ловили языком эти чудные блики и глотали их с густой волной гнева.

Плач Тадзиро становился все громче: «А-а-а, уа-а, уа-а-а, уо-о-о!»

– Ах ты, стерва! Ведьма! Нелюдь просто! Вы с сыночком сговорились мучить несчастную женщину! Бессердечная семейка, нечего сказать! Тадзиро, Тадзиро, Тадзиро! Ты же за мамочку? Так бы и вцепилась в тощую глотку этой ведьме! Запомните, я отомщу! А-а-а, больно-о-о!

– Да прекрати! Ну! Говорю же, хватит…

– Ты давай-ка иди домой уже!.. И вы, мама, хороши! Это вот что, зачем веревку притащили, повесили тут?

– А, это вот она ее повесила…

– Молчать! Ты – иди домой! Ну же! И вы, мама, тоже виноваты…

– Дурак, дурак, дурак! Что старуха может понимать? Дряхлая старушенция, одной ногой в могиле! Невыносимо, невыносимо, невыноси-и-имо! Ой-ой-ой…

– Не плачь, бесполезно. Слезами ничего не добьешься. Никто же над тобой не измывается, да?..

– Оставьте ее в покое, мама. Лучше пойдем отсюда…

Ёри пошел из чащи, сухая листва зашуршала под его шагами. Вот он переступил через развалившуюся ограду, прошагал неспешно по маленькому дворику и обессиленно, словно плывя, поднялся на веранду. Внезапно он резко обернулся и заорал во всю глотку в сторону бамбуковой чащи:

– Эй, ты! Твои вопли – точь-в-точь мычание коровы под ножом мясника! Му-у-му, му-му-му… Не отличить!..

Вероятно, ощутив глубокое раскаяние и бессмысленность этих слов, он будто оцепенел и пошел неуверенными шагами в темноту комнат. Вскоре он, похоже, рухнул на пол, и в доме воцарилась звенящая тишина.

А в роще вопли