Домик в бамбуковых зарослях - Анго Сакагути
Это был Ёри.
Дафу в некотором удивлении присел на корточки у края поля, поджидая Ёри, но тот, бредя в раздумьях, прошел мимо, не заметив его. Дафу сбежал вниз и хлопнул его по плечу:
– Эй, куда путь держишь?
– . . . . . .
– Да что с тобой?
– А… хотел вот прогуляться с тобой, пошел следом. Тоскливо мне…
– А-а, вот как. Но как ты узнал, что я здесь?
– Да тут же все видно! С перекрестка тебя видать как на ладони.
Они спускались с пологого холма. Легкий ветерок с дальнего края поля шелестел колосьями риса у ног, прозрачный воздух был наполнен тихим гулом насекомых.
Ёри шел, все так же понурив голову, будто плача, окутанный какой-то сырой мрачностью.
– Омерзительно! Темень, темень, тьма кромешная! Убожество! Хочется подышать немножко, пока жив! Помрешь – там уже ничего. А я не хочу умирать, как бы плачевно ни жил…
– На работу не идешь сегодня?
– С двенадцати… А ты? Не идешь работу искать?
– Ну да, я насчет работы… – Дафу смущенно усмехнулся, глядя в небо.
– В поле-то работу не ищут…
– Ха-ха-ха-ха! Что ж, твоя взяла…
* * *Дафу украдкой взглянул на лицо Ёри. По правде говоря, поселившись в доме Ногоси, он ни разу не открывал никому душу, даже ему. И дело было не в том, что делиться сокровенным казалось чем-то постыдным, наоборот, взять и запросто выложить все как на духу – это, наверное, могло бы стать для него глотком свежего воздуха. Впрочем, Дафу особенно про это не размышлял; и вот он снова, как пьяный, завопил, заплясал всем телом и начал горланить: «Га-а-га-а!»
– Ха, признаюсь, с тех пор как поселился у тебя, я выхожу со словами «пошел искать работу», но это все ложь! Ни одного дня эту самую работу не искал! Каждый день хожу-брожу, гадая, как убить скуку, потом как-то вечер наступает. Не знаю уже, зачем пытаться вести деятельную жизнь. Плыву по течению, куда вынесет, живой ли, мертвый ли. – («Нет-нет, помирать не хочу! Наверное…») – В общем, о будущем особо не думаю, ну да, куда иду – не знаю, и цели никакой нет! Вот так соберешься с духом, и уже счастлив, будто пьяный, просто так, без всякой причины – ну как в незнакомом городе во сне! Ну, вроде того! Прекрасно понимаю, что я обуза в твоем доме, но опоры у меня никакой нет, так что сам и не помышляю об уходе. Если скажешь просто: «Уходи отсюда!», тогда уйду с радостью, правда! Так и буду всегда пассивно плыть по течению, пока не загоню себя в тупик. Так что прикажи мне: «Убирайся!», это вовсе не бесчеловечно и не жестоко, да и для меня эти слова не столь уж суровы. Я просто перекачусь в следующую жизнь, – («Город под радугой с зелеными аллеями, о!») – вот и все. Покачусь колесом! Мне скорее мучительно стыдно быть вам обузой, причинять столько неудобств…
– Пустое! Пустое! Живи сколько хочешь! Никакая не обуза!.. – Ёри вдруг энергично схватил Дафу за запястье, сжал изо всех сил – волна мелкой дрожи пробежала по его исхудалым плечам. Тот уныло опустил голову, крупные слезы заструились по щекам. – Сколько бы ты ни жил у нас – не будешь обузой! Не слушай этих баб-скупердяек! Мы несчастны. Нельзя молить о помощи. Нам остается только жалеть друг друга, изливая душу…
Дафу оторопел от бурных рыданий Ёри, глупо разинул рот – уж не для того, чтобы слизывать его слезы, конечно, но так получилось. Лицо как-то само собой приобрело печальное выражение и наконец из-за учащенного дыхания превратилось в нелепо огромную, неподвижную, заплаканную маску, настолько охваченную мучительным горем, что он не мог пошевелиться.
Дафу выгнулся, словно ему не хватало воздуха, и едва смог простонать:
– О-о, мы слишком несчастны…
– Ну-ну, потому и живи сколько хочешь, никакой обузы…
Придя в себя, Дафу обнаружил – стало даже как-то неловко, – что они идут под голубым небом, крепко взявшись за руки, как влюбленные. Так они молча и шли вдвоем в ослепительном сиянии по бескрайним пшеничным полям равнины Мусаси.
Глава третья
Под ивой прятался вьюн![26]
В один из чудных ясных дней, бредя без цели вдоль узкого канала, орошавшего поля Мусаси, Дафу вдруг увидел, как из-под корней старой ивы высунулся вьюн – толстый, скользкий, змеиная морда. Даром говорят: «Под ивой вьюна не встретишь!»[27]
Спустя пару мгновений Дафу вдруг осознал, насколько это смешно. Невыносимо смешно! Так и подмывает расхохотаться! И он громко, нарочито захохотал во весь голос: «Ха-ха-ха-ха!», но тут же с удивлением обнаружил, что на самом деле ему вовсе не весело. Пришлось подавить смех и замолчать. Но тут же в голову полезла мысль: «Да если это не смешно, что тогда вообще на свете может рассмешить?!» И снова против воли его стал разбирать смех. «В конце концов, – шептал он себе оправдание, – если не смеяться над такой чепухой, как же пережить этот невыносимо тоскливый день?..» Была ли то жалкая уступка самому себе или просто глупое упрямство? Но стоило ему только решиться пойти на компромисс, как все вокруг и вправду стало казаться комично смешным.
Редко бывает так смешно! Смех подкатывает к горлу, давит изнутри, дрожит где-то в глубине, рвется наружу! Если сдержать – взорвешься! Дафу снова дико, неестественно захохотал. Какой фальшивый, дурацкий хохот! «Нет тут ничего смешного!» – мелькало в голове. А в следующее мгновение: «Ох, как же смешно! Смешно до ужаса!»
Эти странные мысли прокрутились в мозгу несколько раз, и вдруг ему почудилось, будто смех отделился от тела, как живое существо, вырвался из утробы и теперь порхает под голубым небом, улетая-прилетая, танцует, цепляясь за колосья и проскальзывая между ними.
Растерянный и раздосадованный до предела, Дафу мысленно устремился к чему-то, сам не ведая, к чему именно, – поистине грандиозному, вобравшему в себя все, что только приходило на ум, и тут же его снова захлестнула неодолимая, давящая волна какого-то безотчетно уродливого, ненасытного смеха; стало нечем дышать, земля ушла из-под ног, а тело будто рассыпалось на части.
Солнце палило беспощадно. Под этим раскаленным зноем Дафу почувствовал себя истрепанной ветошью, которую бесформенной кучей свалили на краю огромного поля, и вдруг – увядший цветок! – его пронзила жестокая пустота не-бытия.
Самой насущной задачей для Дафу было как-то убить скучные дни. Каждое утро он выходил в надежде встретить что-то необычное, но, завидев веселящихся людей, почему-то спешил с недовольным видом