Барбара - Йорген-Франц Якобсен
Он нацелил свой взгляд прямо в лицо г-ну Поулю:
– Понимаете, дело не в том, чтоб проглотить столько-то толстых книг или поучаствовать в стольких-то христианских движениях, кои пышным цветом расцветают в наши дни, – все эти слезливые сентиментальности и субтильные душевности! Я хочу раз и навсегда сказать вам то, что я, впрочем, уже говорил: в том, что касается твердости веры, неколебимой как скала, и настоящей преданности Господу, скорее мы должны учиться у этого народа, чем народ может научиться от нас. Я имею в виду в основном сельское население. Торсхавнцы… их не стоит здесь брать в расчет. Что именно сейчас важнее всего для нас, пасторов, – это не громче всех голосить во время проповеди, а попросту в своей жизни быть достойным своего призвания, чтоб нам в смирении и преданности служить, просвещать и направлять наших прихожан в заповедях и добронравии, чтоб заслужить хоть немного того безграничного доверия, которое они испытывают к нам.
Пробст пару раз легонько стукнул по столешнице, его уста излучали улыбчивость и энергичность, а вот глаза были суровы.
– Да, кстати, а еще, – продолжал он, – вы и сами имеете очи, чтобы видеть. И вы быстро поймете, что вам делать.
На все это г-н Поуль мог ответить лишь «да» и «аминь». Он попытался произнести пару слов, но они показались ему какими-то тощими и безразличными.
– А сейчас вы можете как можно скорее отправиться в ваш приход, – заключил г-н Андерс.
Г-н Поуль ответил, что ему предложили уехать вместе с лёгманом, который как раз собирался возвращаться на свой хутор.
– Гм, – улыбнулся пробст, – значит, вы поедете в ваш приход в хорошей компании. Да-да. Всем Самуэль Миккельсен хорош! Но он редко выезжает в тот же день, когда седлает, – когда он гостит в Хавне. Ладно, тут уж вы берегитесь. Я рекомендую вам во всех смыслах беречься!
Г-н Андерс еще раз пристально посмотрел на него – и поднялся.
Г-н Поуль был ошеломлен. Он чувствовал себя почти так, словно разом крестился и конфирмовался снова. Этот пробст был как огромная порция одновременно грубой и пряной водки. Ладно, время пришло! С каким-то весельем он подумал, что при первой же возможности вырвется из Торсхавна, распрощается с ним и начнет работу. Это пока еще нетрудно. Он пошел к лёгману, чтоб договориться насчет поездки. В тот день была суббота.
Оставшуюся часть дня он помнил резкие, испытующие взгляды пробста Андерса, светившие в самую глубину его совести и призывавшие его к порядку. Но в промежутках перед его внутренним взором также вставали зелено-золотистые лучистые глаза Барбары, которые ей постоянно приходилось потуплять, потому что они знали слишком много о тайне, которую нельзя выдавать, и даже думать о ней нельзя, но благодаря которой ее уста изгибались в милой приятной улыбке, оставлявшей на ее щеках ямочки. Лукавая вечная тайна, которая была у Барбары со всеми мужчинами.
Прощай, о земля!
Церковные колокола на Рейне звали на богослужение. У них был мягкий звук, порхавший над крышами. Но колокольня, на которой они висели, выглядела мрачно и от ветхости была вот-вот готова рухнуть. От движения она подрагивала. В деревянной постройке колокола похрипывали и повизгивали, и этот жалобный призвук смешивался с порхающе-легким звоном, разносившимся по всему городу.
Прежняя буря и дождь превратились в тихий морозец. Уличная грязь затвердела, обрела острые гребни, а лужи замерзли и стали звонким льдом. Солнце светило бледно в это двадцать шестое воскресенье от Троицы.
Церковь была мала. С каждой стороны там насчитывалось тринадцать рядов сидений, а над входом располагалась небольшая галерея. Между голыми деревянными стенами царил лютый холод. Потолка не было, виднелись массивные балки и стропила.
Начали сходиться малоимущие обитатели Торсхавна. На женщинах были черные шали и платки. Они входили, сжав губы и неся в руках сборник псалмов Кинго. За ними шли мужчины, слегка робея, хмуро и упорно держась на заднем плане. Немногие из них, те, кто пришел отдельно, поднимались на галерею. Они – и Самуэль с Подъемника, и Нильс с Пятачка, были героями лишь в быту. А здесь, у святыни, главенствовать должны были бабы.
Пришли и благородные – «чистая публика». Они имели в церкви свои постоянные места, и это было их право, нарушить которое не смел никто из простонародья. Пришел фогт Харме и расселся на переднем ряду вместе со своей дочерью Сусанной. В том же ряду было место соренскривера, которое до сих пор занимала его вдова, мадам Стенероп, и пасторское место, где уселись сестры Армгард и Эллен Катрине как родственницы и гостьи г-на Венселя. На этой скамье разместился и г-н Поуль.
И многие другие имели постоянные места: и мадам Дрейер, и Сьюр Арентсен, и старая йомфру[26] Клейн. Они были люди солидные и вносили за свои места плату. Это было предметом их гордости, указанием на благородство, возвышавшим их над толпой, и это едва уловимо отражалось на их лицах, когда они рассаживались.
Но всех пришедших в церковь объединяло одно: в студеном воздухе их дыхание стояло, подобно серым облачкам.
Г-н Поуль сидел и вспоминал все свои визиты в церковь Богоматери в Копенгагене, всю галантную сутолоку карет, портшезов и лакеев у ворот, хлопающих дверцами экипажей, нарядную толпу «чистой публики» и простых горожан, благодушно и чинно скользивших между колоннами через три нефа одинаковой вышины, пока орган торжественно играл прелюдию, рокоча под сводами храма. Ах, а здесь, в Хавне, лишь жалкий сгорбленный дьячок хрипло выводил входную молитву. И в это время под стропилами было тихо: ни привычного кашля, ни сморкания.
Но как раз тут вошла Барбара, торопливо и тихо, и подсела на соренскриверское место к своей матери – подобно последнему живому отблеску мира и мирской жизни, перед тем как грянул тяжко-серьезный псалом.
Соренскривер Йохан Хендрик Хейде в тот день пришел в церковь одновременно с фогтом и его дочерью. Он поздоровался с ними, перекинулся парой замечаний, поулыбался, – но, когда они вошли в придел, он не проследовал вместе с ними к своему сиденью, а вместо того поплелся на галерею.
Почему он
Ознакомительная версия. Доступно 16 из 82 стр.