Барбара - Йорген-Франц Якобсен

– Нет, – ответил соренскривер с легкой улыбкой, – но кто ей вообще пара?

И он задумчиво погладил себя по подбородку, по своей привычке. Присутствующие начали то и дело забегать в кабинет. Лёгман снова побывал там и степенно ходил взад-вперед, серьезно и тихо, с обновленным видом. На улице смеркалось. Задождило. Мужчины все как один решили сходить в Торговую Монополию и посмотреть товары. Этот вечер сулил столько влаги, что не сразу и просохнешь. Спицы Армгард снова яростно задвигались над узором, на краткий миг пробудившим у Барбары такое радостное предвкушение.

Таков был первый день г-на Поуля в Торсхавне.

Погода по-прежнему стояла дождливая.

Г-н Педер Аггерсё предпринял в одиночестве небольшую прогулку по улицам, но не нашел ничего, способного развеять в его сердце ту тоску, в которую оно оказалось ввергнуто при первом взгляде на этот мрачный убогий городишко.

Он сам не ожидал от себя такого: вешать голову было не в его нраве. Он был человеком жизнерадостным, и в его бытии до сей поры было много моментов, в воспоминаниях о которых его сердце черпало силу в часы одиночества. В бытность свою студиозусом, зачисленным в общежитие Борка[22], а также после выпуска он был удостоен различных похвал за успехи в теологических дисциплинах, и эта оценка была ему небезразлична. Он был убежден, что на духовном поприще от него ждут многого, и даже отправка на Фарерские острова воспринималась им как исполненная глубокого значения миссия. Нет, он был не из числа тех ненасытных пареньков со скромной оценкой «haud illaud»[23], годившихся только для службы в крошечном приходе где-нибудь в Финнмарке или в Гренландии[24]. А его вызвал к себе сам епископ и попросил принять Воварский приход. Нет, разумеется, это не означает поражения в правах, конечно, после этого его будут переводить и в другие приходы! Но епископ выяснил, что в духовном сословии на Фарерских островах ситуация оставляет желать лучшего, и к тому же ему поступила жалоба от тамошнего пробста Андерса Морсинга. И сейчас он надеялся, что, если послать на острова двух лучших представителей молодежи, это вдохнет в фарерское духовенство свежие силы и достойным пасторам послужит поддержкой, а плохим – примером для подражания.

Когда Поуль Аггерсё, окончив разговор с епископом, вновь вышел на улицу, предвечернее солнце как раз бросило свет на поднебесный позолоченный шпиль церкви Богоматери. Ее колокольня вздымалась – многоэтажная, многоярусная, внизу четырехугольная и закрытая, а кверху восьмигранная, расцветающая, тянущаяся ввысь, сегмент за сегментом, в неустанном, головокружительном стремлении к небесам, пока наконец не оканчивалась – подобно арии, завершающейся на высокой ноте, – длинным шпилем с тремя пламенеющими коронами на высоте 350 футов над землей[25]. Это было величественное, роскошное зрелище, которым он любовался каждодневно, – и вдруг он ясно осознал, как тяжело ему будет покидать Копенгаген. Ведь хотя сам он был родом из деревни, но все больше и больше прикипал сердцем к этому городу, в котором обрел все, что радовало его душу.

Он жаждал блеска и праздничности – но и чести. Его душа ликовала, когда он слушал церковное пение и игру органа, – но также ходил и в театр, и в оперу. И в маскарадах он участвовал – правда, порой его посещали сомнения, пристало ли такое человеку, вознамерившемуся служить Господу. А служить Господу он желал – хотя в порывах честности и сам ощущал, что – ах! – его пылкая щедрая натура слишком уж от мира сего.

Однако он был молод и до сих пор хорошо ладил с Богом. Да, Господь помогал ему: он щедро наделил его талантами, милосердно поддерживал его в трудолюбии и прилежании, вел его к вершинам учености. И то, что его посылают в этот приход на Фарерах, можно было назвать не чем иным, как особым отличием, ведь это не простой приход – скорее, его следовало считать крутой ступенькой на пути благодати, которая – пусть сейчас ему и трудно – впоследствии даст ему продвинуться дальше.

Но именно трудность предприятия лишь раззадоривала его. Может, он неженка, ленивая и слабая личность? Да ничего подобного! У него есть силы, и он хочет их испытать. Правда, раньше он не мыслил себя в роли проповедника, его сильной стороной была ученость. Но в конце концов ему скорее придется не читать проповеди, а восстанавливать порядок, спокойствие и благонравие, как раз для этого-то его туда и посылали, и на это он, если честно, был готов отдать все свои силы. Вести о его деяниях в будущем дойдут до самой резиденции епископа в Копенгагене.

Но при этом он не собирался забывать, что его собственная честь лишь служит чести Господа! Так он воспламенил свою душу, когда на следующий день слушал богослужение в церкви Богоматери, где вся блистательная паства пела великий псалом Кинго «Прощай, о земля!», – и тут его сердце распахнулось как никогда прежде, и он с пылающей душой распрощался со столичным блеском и роскошью, чтобы, подобно воину божьему, отправиться на далекие Фареры. Да, в груди у него бушевало пламя, когда он, под торжественную игру органных труб, вышел из церкви. Лучи солнца неравномерными полосами пробивались между массивными колоннами трехчастного нефа церкви. Укрепившись духом, он выступил из толпы у подножия колокольни. И воля его была неколебима и пряма, как этот шпиль, высоко над его головой тянущийся к небесам.

Но в тот миг он не обратил внимания на то, что в его сердце закралась крошечная мыслишка. А именно: не все в этом городе удерживало его. Напротив, кое-что даже и отталкивало. То была Лусие Гемюнтер, добропорядочная дочь зажиточного купца.

В какой-то момент она запала ему в душу, и он решил, что это, пожалуй, может далеко зайти. Но потом и самой Лусие пришла та же мысль, она настолько крепко влюбилась в Поуля Аггерсё, что он начал отворачиваться от нее: она изводила его своим упорством и своими чувствами, которые скоро стали для него чем-то вроде приевшейся мелодии. Он обрушивал на самого себя упреки, но ему только становилось все яснее: он ее не любит. Ведь она была подобна ядовитому плющу, собирающемуся обвиться вокруг него, как вокруг ствола, и буквально задушить его своей преданностью. А ему этого не хотелось. Он желал быть лишь самим собой, Поулем Аггерсё, а чужая привязанность сковывала его и ложилась на него бременем.

В день его отъезда Лусие плакала, а он почувствовал