Вертопрахи Старого двора - Матею (Матей) Йон Караджале

Пашадиа был незаурядным человеком. По стечению обстоятельств он был наделен самым совершенным мозгом, которым может обладать человек. Я знал близко многих, кого считают «славой» нашей страны, однако лишь у немногих из них я наблюдал такое чудесное сочетание стольких высоких человеческих качеств, сколько было у этого несправедливо обойденного судьбой господина, который по собственной воле обрек себя на забвение. И я не знаю никого другого, кто бы вызвал против себя такое количество слепой вражды.

Насколько я понял из разговоров, такое отношение к нему отчасти объяснялось его внешностью. Как же он был красив! Но что-то тревожное таилось в нем: столько сдержанной страсти, столько беспощадной надменности и жесткой неприязни пытались скрыть черты его лица. Эту внутреннюю борьбу выдавали болезненная бледность, недовольная складка у губ, гневные ноздри и тот рассеянный взгляд из-под тяжелых век. А его тягучий глухой голос был пронизан глубокой, пропитанной горечью, неприязнью.

История его жизни, которую он так тщательно скрывал от нас, была историей жестокой борьбы. Происходя из знатной и состоятельной семьи, он, однако, с самого рождения познал невзгоды, воспитывался чужими людьми, а затем был сослан за границу на учебу. Вернувшись на родину, он обнаружил, что его ограбили близкие ему люди. Его предавали, гнали, преследовали, травили все вокруг. Чего только не замышляли против него! С какой вопиющей несправедливостью встречали его труды – неустанную работу его жертвенной юности! Как будто все сговорились похоронить его в безмолвии! После долгих лет лишений и всевозможных тяжелейших испытаний, которые сломили бы и великана, этот железный человек вышел с двойной закалкой. Пашадиа не был человеком безропотного подчинения; хладнокровие и уверенность в себе не покидали его даже в самые мрачные моменты жизни. Будучи настойчивым в достижении своих целей, он преодолевал все на первый взгляд непреодолимые препятствия, все тяжелые ситуации, ловко оборачивая их в свою пользу. Никто не обладал таким терпением, как он. Хладнокровно выжидая на перепутье дорог появление удачи, он хватал ее и делал всё возможное, чтобы вырвать то, что изначально по праву должно было достаться ему без мучений и терзаний. Превзойдя единожды самого себя, он ошеломил всех и привлек к себе внимание. Став со временем жестоким коновалом в белых перчатках, он отныне добивался всего, чего бы ни пожелал. Перед ним был проложен широкий и гладкий путь к величию. Но затем, когда перед ним открылись все дороги, он вдруг утратил все желания и отступил. Я предполагал, что в основе этого странного решения лежала в том числе и боязнь самого себя, ибо под внешней ледяной оболочкой Пашадиа скрывалась страстная, запутанная, коварная натура, которая, несмотря на всю свою сдержанность, часто выдавала себя вспышками цинизма. С ядом, скопившимся в его окаменелом сердце, власть легко бы сделала его опасным. В нем уже не было никакой веры ни в добродетели, ни в честь, ни в добро, никакой жалости или снисходительности к человеческим слабостям, которые, казалось, совершенно не были ему присущи.

Его уход из политики всех удивил, пожалуй, меньше, чем произошедшие перемены в образе жизни. В возрасте, когда другие начинают чувствовать раскаяние, он, человек служивший всегда и всем живым примером сдержанности, внезапно пустился во все тяжкие. Было ли это разоблачением той жизни, которую он и прежде вел втайне от всех, или же возвращением к старым привычкам, от которых стремление к успеху заставило его отказаться на долгие годы? Безусловно, так сбросить кожу невозможно в одночасье. Как это произошло, я не знаю, но лично мне редко доводилось видеть столь искусного игрока, столь жадного до удовольствий вертопраха, столь великолепного пьяницу. Но разве можно было сказать, что он «низко пал»? Отнюдь. Со своей сдержанной элегантностью, полными достоинства речью и манерами, он оставался истинным европейцем и человеком света до кончиков ногтей. Чтобы председательствовать в Великом национальном собрании или Академии, трудно было бы найти кого-то более подходящего. Ни один человек, впервые видевший Пашадиа, с безупречной осанкой, горделиво шагающего по улице, за которым в шаге послушно следовал экипаж, ни за что бы не поверил, в какие грязные и низменные места направляется этот внушительный господин, чтобы остаться там до рассвета. Для меня наблюдать за его жизнью было поистине захватывающим зрелищем, я подозревал, что в ней разворачивалась мрачная душевная драма, тайна которой оставалась непостижимой.

Я так старался передать черты этого благородного и столь дорогого мне образа лишь потому, что не хотел упустить возможности вновь оживить его в своей памяти. Я знал другого Пашадиа, отличного от всем знаменитого ночного скитальца по злачным местам Бухареста. Его можно было увидеть и в другом месте. В нескольких шагах от моста Могошоайя[6], на уединенной улочке, в тени старого, лишенного цветов сада, возвышался неприветливый, мрачный старинный дом. Я был одним из немногих избранных, кто переступал порог этого богатого жилища, где в каждом уголке отражалась суровая душа хозяина.

Он встречал меня в своем кабинете, месте покоя и уединения, закрытом от внешнего мира. В этой комнате, обитой сукном, с рисунком, напоминавшим поверхность чаги, со встроенными по периметру, наглухо запертыми шкафами, с окнами, плотно завешенными шторами, мы провели с хозяином столько незабываемых часов за дружеской беседой. Глубокая и захватывающая, сдержанная и мастерски выстроенная, без лишних слов, отступлений и излишеств, она затягивала мощным неводом, поражала, увлекала, очаровывала. В молодости Пашадиа был не только мастером пера, но и прекрасным живописцем. Он прочел несчетное количество книг. Историю он знал как никто другой, именно эта наука усовершенствовала в нем врожденный дар безошибочно судить о людях. Многим находившимся тогда на вершине успеха он предсказал близкое, печальное падение. Никогда не забуду, как зловеще мерцали его глаза, когда он произносил эти предсказания. Пашадиа Мэгуряну! Его симпатию ко мне я воспринимал как милость Божию и горжусь тем, что был доверенным лицом этого великого бунтаря, столь непоколебимого, несгибаемого и мужественного. Из всех недостатков, которых свет находил в нем, я не мог признать лишь один – непростительную дружбу с Горе Пиргу.

Горе Пиргу, или, как его еще называли, Горикэ, был редкостной дрянью, равного которой не было. Плоские шутки этого дерзкого фигляра создали ему репутацию умного парня, к которой добавилась, неведомо почему, репутация годного парня, хотя годным он был только на всякие скверны. Этот шут имел душу мошенника и негодяя. С детства испорченный до мозга костей, плут, мошенник, заядлый игрок в бабки и орлянку, прихвостень,