Вертопрахи Старого двора - Матею (Матей) Йон Караджале

многих женщин; по его милости известные имена были запятнаны бесчестием. Почти ни одна скверна не обходилась без его участия, и зачастую движущей силой была его жестокая и ненасытная потребность глумиться, ради которой он не останавливался ни перед чем: вынюхивание, клевета, сплетни, склоки, доносы, угрозы придать гласности доверенные ему или раскрытые им тайны, анонимные записки – всё это казалось ему в равной мере приемлемым, и каждый способ выбирался в зависимости от ситуации. Рождался вопрос: что же еще должен был совершить Горе Пиргу, чтобы его наконец признали плохим парнем?

Он был чрезвычайно польщен тем, что привлек наше внимание, и с удовольствием принялся рассказывать одну из последних историй некой госпожи Мурсэ. Однако его речь была прервана уходом Рашелики. Грациозной походкой она направилась в сторону нашего столика; неподалеку, в гардеробе, была оставлена ее накидка. Пиргу тут же вскочил, намереваясь помочь ей. Рашелика была как никогда ослепительна в своей пугающей гармонии. Неожиданно в моей голове возник образ черного тропического цветка, полного и яда, и меда, источающего дурманящий теплый аромат, который с головокружительной страстью разливался вокруг при каждом ее движением. Однако вблизи, при всей своей красоте, она источала что-то отталкивающее. В ней чувствовалось нечто большее, чем в других женщинах: первозданная Ева, иноземка, непримиримая врагиня, несущая как искушение, так и смерть. Ее спокойный взгляд скользнул по нашей компании и неожиданно вспыхнул, столкнувшись со взглядом Пашадиа.

За ней следовал какой-то сутулый юноша, пылающий нездоровым румянцем, его глубоко посаженные глаза излучали болезненный блеск. Было заметно, как его мучил сухой кашель. В улыбке, с которой он прощался с Пиргу, сквозила боль расставания навсегда.

– Это Мишу, – прошептал Пиргу. – Он уже одной ногой в могиле, покидает нас. Она и этого сгубила. Двоих за три года, не считая тех, кого она искромсала походя. Браво ей, потрясающая дама, честное слово! – И обращаясь к Пашадиа: – Послушай, а ты хотел с ней роман закрутить, думаешь, хватит силенок? Ответь, пожалуйста, чтоб я знал, я замолвлю за тебя словечко, это даже в моих интересах. – Вместо ответа Пашадиа взял бокал и выпил содержимое до последней капли.

– Уж если на то пошло, чего ты раздумываешь? – не унимался Пиргу. – Всё равно ты на ладан уже дышишь. Думаешь, люди не знают, что ты давно уже только на лакрице и маджуне[8] держишься? Ты уже последние деньки доживаешь, постарайся хоть умереть счастливым…

Внезапно по всему трактиру прокатилось какое-то волнение. Многие вскочили из-за столов и бросились к выходу. На улице звучал набат, проезжали пожарные машины. Официант, который нас обслуживал, сказал, что ничего серьезного не произошло: загорелся чердак возле церкви квартала Старого двора, но его потушили до прибытия пожарных. Среди посетителей, многие из которых владели или арендовали дома поблизости, возникло сильное беспокойство, они волновались, как бы огонь, столь опасный на этих узких улочках с плотно стоящими домами, не перекинулся и на их жилища.

Зашла речь о Старом дворе, который без своей церкви с зеленым куполом растворился бы в небытие, и даже название его было бы забыто. С присущим ему красноречием Пашадиа поделился с нами знаниями о жилищах старых правителей. На первый взгляд, в них не было ничего выдающегося. Как и весь город, Старый двор горел и неоднократно перестраивался и, должно быть, занимал обширную территорию, поскольку остатки сводчатых фундаментов находились по всему кварталу, например под трактиром, где мы сидели. Представить себе, каким некогда был Старый двор, было несложно: по большей части он походил на монастырь со множеством корпусов, чтобы вместить всю челядь и толпу цыган, он был беспорядочным, лишенным стиля, с какими-то пристройками, заплатами, в своей уродливости достойный лишь служить декорацией для всей той мерзкой жизни правящей клики, слепленной из всякой чужеродной швали, обильно сдобренной цыганской кровью.

Я спросил его, не следует ли искать причину отсутствия у нас величественных и прочных строений, таких, как мы видим на Западе, в неустойчивой власти господарей и страхе перед вторжениями? Благородное стремление к строительству не было чуждо некоторым нашим воеводам. Брынковяну, например, воздвиг в своих обширных владениях богатые дворы. Он ответил мне, что нет; любовь к прекрасному – одна из привилегий народов высоких кровей, к которым нас нельзя причислить, – наш народ ничего не дал цивилизации. Затем он обрушился на Брынковяну и, сорвав с него господарскую куку[9], шлем принца Священной Римской империи, корону венгерского комита и русский орден Святого апостола Андрея Первозванного, в нескольких чертах изобразил его нам как плутоватого булибашу, торгаша и прислужника, словом – рабскую душу. Безусловно, он тоже был заражен лихорадкой строительства, садового искусства и украшательства, охватившей сильных мира сего той эпохи. И тем не менее, что же осталось от столь богатого горемыки, который правил в эпоху бурного расцвета барокко? Что он оставил после себя: колонны в монастыре Хорезу, парадное крыльцо во дворце Могошоая, замок Потлоги, что еще?.. – и такими затертыми никчемными отбросами мы еще смеем хвастаться? Нужно уже раз и навсегда покончить с этими историями, потому что это позор!

Эта пламенная речь не была для нас неожиданностью. Оценивая и осуждая всё румынское с непоколебимой суровостью, Пашадиа часто впадал в остервенение. Неусыпная ненависть, тлевшая в нем, разгоралась яростно, во всю силу, охватывая его, словно пламя, и срываясь, как самум. Поскольку нельзя было ни на йоту подвергать сомнению сказанное им, я счел излишним вставать на защиту прошлого, тому сказочному призраку, которому мое перо вальдшнепа посвятило чудесный иконостас, над которыми я в юности трудился с почти набожным усердием. В этом, однако, не было нужды, поскольку сам Пашадиа несколько отступил от своего сурового мнения.

– Впрочем, довольно странно, что их вклад в искусство менее значим, нежели в историческую память. Этим скромным руинам я не могу отказать в очаровании. Даже перед самыми незначительными развалинами мое воображение обретает крылья, я чувствую глубокое волнение.

– Я тебя понимаю, – сказал ему Пиргу, – потому что и ты сам – развалина, почтенная рухлядь, и отнюдь не из тех, кто хорошо сохранился.

Прозвучало смешно.

Так мы и проводили время. Уже почти месяц, как Культ Кома объединял нас за обедом или ужином. Но истинное удовольствие мы находили в разговорах, в беседах, охватывающих только красивые и приятные вещи: путешествия, искусство, литературу, историю; особенно историю – плывущую в безмятежности академических славословий, откуда ее низвергали в грязь шутки Пиргу. Было печально смотреть, как в своей неподготовленности этот враг печатного слова оставался чужд обсуждаемых тем. И напротив, в Пантази Пашадиа встретил ясный ум, вооруженный и свободный дух. Я