Лики дьявола - Жюль Амеде Барбе д'Оревильи

При этих словах игроки положили перед собою на стол свои карты и в замешательстве глядели на говорившего с посланником.

– Да, да! – сказал игрок, наслаждаясь произведенным эффектом. – Я был там сегодня утром и, услыхав сквозь церковные стены величественные раскаты духовной музыки, вошел в церковь, столь непривычную к таким пышностям… Я словно с неба упал, когда вошел в дверь, задрапированную черным сукном, усеянным гербами, и увидел ослепительнейший катафалк. Церковь была почти пуста. На местах для бедных сидело несколько нищих; кое-где виднелись женщины из числа призреваемых в госпитале, по крайней мере, из тех, что не сошли еще с ума и могли стоять на ногах. Удивленный публикою, окружавшей такой катафалк, я подошел к нему ближе и прочел на нем крупными серебряными буквами по черному фону надпись, которую я, клянусь, списал, движимый изумлением и опасением забыть ее:

Игроки позабыли про партию. Что касается посланника, то несмотря на то, что дипломат не должен ничему изумляться, как офицер ничего не должен пугаться, он почувствовал, что его изумление могло его скомпрометировать.

– И вы не навели справок? – спросил он, словно говоря с подчиненным.

– Не у кого было, ваше сиятельство, – отвечал игрок. – Там были только нищие; а священники, которые, быть может, разъяснили бы мне кое-что, служили обедню. К тому же я вспомнил, что буду иметь честь видеть вас сегодня вечером.

– У меня будут сведения завтра, – сказал посланник. И партия окончилась, не прерываемая восклицаниями; все игравшие были до того погружены в свои мысли, что делали ошибки, и никто не заметил внезапной бледности де Трессиньи, схватившего шляпу и ушедшего, не простясь.

На следующий день рано утром он был в Сальпетриере. Он вызвал капеллана, старого, доброго священника, ответившего ему на все расспросы относительно № 119, в который превратилась герцогиня Сиерра-Леоне. Несчастная умерла, как и предчувствовала. В отчаянной игре, затеянной ею, она схватила ужаснейшую болезнь. В несколько месяцев, по словам священника, она разложилась почти заживо… Один глаз вывалился у нее из орбиты и, словно крупная монета, упал к ее ногам… Другой вытек… Она умерла в нестерпимых муках, но геройски… Владея еще деньгами и драгоценностями, она завещала все свое имущество больным в той больнице, которая ее приютила, и приказала похоронить себя с пышностью.

– Но в виде кары за свою беспорядочную жизнь, – сказал старый священник, совсем не понимавший этой женщины, – и движимая чувством раскаяния и смирения, она потребовала, чтобы на гробе и на могиле ее под титулом было написано, что она была… раскаявшаяся… проститутка… И еще, – прибавил старый капеллан, обманутый исповедью женщины, – в уничижении своем она не пожелала, чтобы прибавили слово «раскаявшаяся»…

Трессиньи горько усмехнулся словам простодушного священника, но не нарушил иллюзии наивной души. Ибо он знал, что герцогиня не раскаялась и что трогательное уничижение ее было продолжением ее мести – за гробом!

В наше хорошенькое времечко, когда рассказывают правдивую историю, кажется, что она внушена самим дьяволом…

Однажды утром прошлого осенью я гулял в Jardin des Plantes[13] в обществе доктора Торти – одного из моих самых старых друзей. Когда я был еще ребенком, доктор Торти занимался врачебной практикой в городе В., но после тридцати лет этого приятного дела и когда вымерли все его пациенты – его «фермеры», как он их называл, приносившие ему больше дохода, чем многие фермеры приносят своим хозяевам на лучших земельных участках Нормандии, – он не пожелал приобретать новых клиентов; уже в летах и влюбленный в свободу, словно животное, ходившее всегда в уздечке с удилами и наконец ее сорвавшее, доктор окунулся в шумный и людный, как море, Париж и даже поселился по соседству с Jardin des Plantes, насколько я помню, на улице Кювье. Практиковал он только по своей охоте, которая, впрочем, была весьма велика, ибо страсть к медицине была у него в крови; он был врачом до конца ногтей и, сверх того, глубоким наблюдателем многих других жизненных случаев, кроме чисто физиологических и патологических…

Встречали ли вы доктора Торти? Он принадлежал к тем смелым и сильным умам, которые не любят перчаток по простой причине, выраженной в поговорке: «Кот в перчатках не ловит мышей», между тем как этот умный и тонкий хитрец ловил их огромное количество и хотел ловить еще больше; порода людей, к которой принадлежал доктор, весьма нравилась мне, и, как мне кажется, именно теми сторонами, которые не нравились другим. Действительно, здоровых часто шокировал этот грубый оригинал, доктор Торти; но, заболев, они отдавали ему такие почести, как дикари ружью Робинзона, которое могло их убить; причина была иная, чем у дикарей, и даже обратная: доктор Торти мог их спасти! Не будь этого соображения, доктор не смог бы зарабатывать двадцать тысяч франков ежегодно, живя в маленьком, аристократическом, ханжески набожном городке, который выставил бы его изо всех своих отелей, если бы слушался своих мнений и своих антипатий. Доктор, впрочем, отдавал себе в этом отчет и с большим хладнокровием сам над этим смеялся. «Им приходится, – смеясь, говаривал он во время своей тридцатилетней практики в городе В., – выбирать между мною и соборованием; и сколь они ни благочестивы, они все же предпочитают меня святому елею». Как вы видите, доктор не стеснялся. Шутки его всегда отдавали легким кощунством. Истинный ученик Кабаниса в философии медицины, он, подобно своему товарищу Шоссье, принадлежал к школе врачей, поражавших своим абсолютным материализмом или, как Дюбуа, своим цинизмом, способным все унизить, говоря на «ты» с герцогинями и фрейлинами императрицы и называя их