Разлад - Эмиль Мишель Чоран

утверждал, что орудие управления миром – это молния. Нас больше не ослепляет Разум, мы можем наконец разглядеть иное лицо вселенной: здесь царят потемки, а если уж иной раз их разгонит свет, то это непременно окажется вспышка финального пламени. Другая черта, роднящая нас с досократиками, – это страсть к неотвратимому, которая у них, на заре нашей цивилизации, появилась при первом соприкосновении с существами и стихиями, один вид которых наверняка повергал их в изумление и трепет. Для нас, в конце времен, эта страсть стала единственным способом примириться с человеком, справиться с ужасом, который он нам внушает. Мы покорно или зачарованно смотрим, как он целеустремленно спешит к собственной гибели, упивается всем, что для него смертоносно. Паника – вот его порок и его конек, оправдание его лихорадочной активности и нездорового благоденствия; паника завладела им настолько, проникла в него так глубоко, что отними ее – и он тут же умрет. Однако при всей своей проницательности древние философы не могли предугадать, что в области морали могут возникнуть столь же сложные и неразрешимые проблемы, как и в области материи, – в эпоху их «расцвета» человек еще не успел развернуться… Наше преимущество в том, что мы знаем, на что он способен, точнее, на что способны мы сами. Ибо мы несем в себе этот возбуждающий и разрушающий панический инстинкт, он написан у нас на лицах, им пронизаны наши повадки, он въелся нам в плоть и в кровь. Своими корчами, явными и тайными, мы заразили планету, и теперь она содрогается вместе с нами, ей передаются наши припадки, она бьется в падучей и извергает, проклинает нас.

Досадно то, что мы вступили в завершающую фазу исторического процесса в такой момент, когда из-за отмирания всех старых религиозных воззрений нам не хватает метафизических ресурсов, незыблемых идеальных опор. Агония застигла нас безоружными, и у нас захватывает дух от восторга и жути, как у всякого, кому выпадает на долю попасть в эпицентр восхитительной бури. Имей мы смелость не только смотреть в лицо происходящему, но и приостановить бешеный бег хоть на мгновенье, этой минутной передышки, этой всемирной паузы было бы достаточно, чтобы осознать глубину подстерегающей нас бездны, и тогда порожденный этим прозрением страх быстро превратился бы в молитву или плач, то есть в некий спасительный порыв. Но остановиться мы не можем. В идее неотвратимости нас привлекает некий присутствующий в ней метафизический осадок, то, что она последняя ниточка, еще соединяющая нас с неким подобием высшей силы, без которой невозможно обойтись. Быть может, настанет день, когда и эта ниточка оборвется. И тогда, опустошенные до предела, мы испытаем стыд полного разложения, что гораздо хуже, чем внезапная катастрофа, в которой все же есть нечто приличное и даже почетное. Так будем же разумны, спишем все на катастрофу, такая версия нам больше по нутру. Упредим события на шаг, предположим, что катастрофа уже произошла, отнесемся к ней как к свершившемуся факту. Вероятнее всего, кому-то повезет уцелеть после нее, все увидеть, пережить и извлечь урок. Первой их заботой, без сомнения, будет изгладить саму память о прежнем человечестве и всех деяниях, которые опозорили и погубили его. Они сотрут с лица земли руины проклятых городов, чтобы от них не осталось и следа. Самое чахлое, рахитичное деревце для них будет ценнее, чем музей или храм. Никаких школ, вместо этого – курсы забывания и разучения, где будут поощряться невнимание и беспамятность. Один вид книги – серьезной или легкомысленной, не важно – будет вызывать отвращение, которое распространится на Знание вообще, о нем будут говорить с опаской и замешательством, как о чем-то непристойном или прискорбном. Соваться в философию, выстраивать систему, отстаивать ее, верить в нее будет считаться кощунством, дерзостью и изменой, преступным сговором с прошлым. Ненавистными станут любые орудия труда, никто не прикоснется к ним, разве лишь для того, чтобы вымести обломки рухнувшего мира. Образцом для подражания станут растения, их предпочтут животным, которым поставят в упрек некоторое сходство во внешности и в поведении с человеком; по той же причине не будут воскрешать богов и тем более идолов. Историю отринут самым решительным образом, она будет предана проклятию вся целиком, безжалостно и бесповоротно. Та же участь постигнет время, его объявят досадным недоразумением или отклонением.

Отойдя от бредовой мании деяний, оставшиеся в живых обратятся к однообразию, постараются найти в нем вкус и погрузиться в него, дабы избежать искушения новизной. Каждое утро, сосредоточенные и скромные, они будут предавать анафеме предшествующие поколения, но всякая неприязнь, недоверие, злорадство, всякое желание затмить или унизить совершенно исчезнут из отношений друг с другом. Они будут свободны и равны, но выше себя поставят того, кто ни внешне, ни внутренне не сохранит ни одного порока исчезнувшего рода людского. Его станут почитать, ему станут подражать.

Но оставим эти измышления – ни к чему сочинять «утешительный сценарий», предоставим это нудное занятие любителям эсхатологии. Дело не в том, что мы не имеем права представлять себе будущее, претворенное в горниле бедствий человечество, но где гарантия того, что, достигнув цели, оно не впадет в пороки прежнего? Как поверить, что оно не пресытится счастьем и устоит перед притягательной силой падения, перед соблазном сыграть роль? Скука в раю когда-то пробудила в нашем общем прародителе тягу к бездне, которая стоила нам этой длинной, ныне подходящей к концу череды веков. Эта тяга, эта тоска по аду неминуемо поразит наших потомков и сделает из них достойных наследников наших извращений. Так откажемся же от пророчеств и буйных фантазий, не дадим заморочить себя образом далекого, расплывчатого будущего и удовольствуемся тем, что нам доподлинно известно и неотвратимо грозит.

I

«Обучите почтового голубя географии, и безотчетный полет, ведущий прямо к цели, станет для него невозможен» (Карл Густав Карус[17]).

Переходя на другой язык, писатель оказывается в положении такого голубя – ученого и беспомощного.

Упрощать в расчете на читателей – задача ложная. Благодарности вы не дождетесь. Понятное их отталкивает, они любят топтаться на месте, вязнуть, любят мучиться. Отсюда престиж путаников, отсюда бессмертие пустозвонства.

Блуа[18] говорит о «скрытой посредственности» Паскаля. Формула кажется мне кощунством, да она такая и есть, хотя Паскаль, не зная меры ни в чем, перебарщивает и по части здравомыслия.

Философы пишут для профессоров, думающие – для писателей.

The Anatomy of Melancholy[19] – лучше заглавия не придумаешь. И какая разница, что сама книга неудобоварима!

Может