Разлад - Эмиль Мишель Чоран

Восьмидесятилетний старик под строгим секретом признался, что недавно его впервые потянуло покончить с собой. Из-за чего столько таинственности? Стыдно, что так долго дожидался и лишь теперь испытывает это вполне естественное желание, или страшно того, что, должно быть, кажется ему чудовищным?

Как жалко, что Паскаль не счел нужным задуматься о самоубийстве. Ведь эта тема – для него. Понятно, он был бы против, но с какими многозначительными оговорками!

«Вкус к необычному – признак мелкой души» (Дидро).

…И кто-то еще удивляется, что век Просвещения ничего не понял в Шекспире.

Пишут не тогда, когда есть что сказать, а когда не терпится сказать хоть что-нибудь.

Если и стоило бы прыснуть со смеху, так это в миг, когда, согнанный с постели непереносимой ночной болью, не знаешь, переписать ли завещание или отделаться жалким афоризмом.

Что такое страдание? Чувство, которое не хочет рассеяться. Честолюбивое чувство.

Жить – уже плагиат.

Согласно каббале, как только ребенка зачинают, на груди его матери появляется светящийся знак, который при рождении ребенка гаснет…

Я не хотел бы жить в мире, где нет никаких религиозных чувств. Речь не о вере, а о внутреннем трепете, который, независимо от того, верующий ты или нет, переносишь на Бога или даже выше.

«Никому не под силу освободиться от Времени».

Об этом знаешь. Но, прочитав в «Махабхарате», узнаёшь окончательно.

Если рассказ о грехопадении потрясает, то потому, что автор тут не описывает ни аллегории, ни символы: он видит вот этого Бога, который прохаживается себе по саду, сельское божество, каким его совершенно справедливо назвал кто-то из толкователей.

«Думая о том, что Христа распяли, я всякий раз впадаю в грех зависти».

За такие высказывания я и люблю Симону Вайль[25]: гордыней она не уступит в них величайшим святым.

Неверно, будто человек не может прожить без божества. Сначала он создает себе подобия богов, а потом терпит всё и ко всему привыкает. Он недостаточно благороден, чтобы погибнуть от разочарования.

Ночью во сне расхваливал того, кого наяву презираю. Проснулся с таким отвращением к себе, как будто и вправду опустился до подобной подлости.

Чувство, что я в ударе, на своем месте и делаю что-то стоящее, бывает у меня только в одном случае: когда я растягиваюсь на диване, предаваясь бесконечным и бессмысленным вопросам к самому себе.

Бесплодие делает мысль ясной и безжалостной. Переставая сочинять, видишь бескрылость и бессодержательность всего, что делают прочие. Оценка верная. Осталось только перенести ее на все предыдущее – все, что ты сочинил и сделал в точности по образцу прочих.

Истинная моральная утонченность заключается в искусстве превращать свои победы в поражения.

О, эти незадачливые кошмары – кошмары, которые тянутся, длятся и не разрешаются никакими катастрофами. Проснуться от невыносимой скуки!

Смерть – состояние совершенства, единственного, которое доступно смертному.

Во времена, когда я курил не переставая, у сигареты после бессонной ночи был такой могильный привкус, что это утешало за всё.

В пригородном поезде девочка лет пяти читает какую-то книгу с картинками. Наталкивается на слово «переход» и спрашивает у матери, что оно значит. Та отвечает: «Переход – это когда поезд идет из одного места в другое, или когда человек переходит через улицу, или когда ветер сильно дует и переходит в бурю…» Девочку – а лицо у нее очень живое – ответ явно не устраивает. Видимо, примеры кажутся ей слишком конкретными.

Утром рассуждали за столом «на богословские темы». Служанка, неграмотная, из крестьян, слушала стоя. И вдруг говорит: «А я верю в Бога, только когда у меня зубы болят». Умирать буду – вспомню эти ее слова.

Любая уступка сопровождается чувством самоумаления, которое осознаёшь только позднее.

В ответ на слова друга, признавшегося, что скучает, поскольку не может работать, я говорю, что скука – высшее из состояний человека и не надо ее принижать, связывая с мыслью о работе.

Жизнь – колоссальное событие, не имеющее ни малейшего смысла. Вот как бы я определил ту озадаченность, которая не оставляет меня изо дня в день.

По-вашему, я изменяю себе, утверждая, будто у меня прибавляется сил только в одном случае – когда я сомневаюсь.

Но я не скептик, я идолопоклонник скепсиса, скептик на точке кипения, скептик в состоянии экстаза, фанатик без веры, герой замешательства.

Предпринятое Эдипом расследование, этот порыв без обиняков, иначе говоря безо всяких угрызений совести, доискаться до истины, это саморазрушительное упорство напоминает ход и механизм Познания, деятельности, абсолютно несовместимой с инстинктом самосохранения.

Убежденность в чем бы то ни было – неимоверное достижение, почти чудо.

В конечном счете Ницше грешит необузданностью письма, не дающего перевести дух, отсутствием передышек.

По-настоящему действуют, по-настоящему заражают только те слова, которые продиктованы озарением или бешенством – состояниями, когда ты не в себе.

Христос, говорят нам, не был мудрецом, иначе не произнес бы во время Тайной вечери: «Делайте так в память обо мне». Мудрец никогда не говорит от своего имени: он выше личного.

Допустим. Только ведь Христос и не претендовал на подобную роль. Его принимали за бога, а это заставляло прибегать к особому языку, в данном случае к языку личному.

Крутишься, бьешься, жертвуешь чем-то, по видимости – ради себя, на деле – ради неведомо кого, какого-то будущего недруга, недруга, которого даже не знаешь. И народам это присуще не меньше, чем людям. Гераклит был не прав: не огонь, а ирония правит миром. Она – закон вселенной.

Даже когда ничего не происходит, это выше моих сил. А уж что говорить о событии, любом событии?

Верх безумия – верить, будто у нас под ногами надежная опора. С самого своего начала человеческая история убеждает в обратном. Казалось, мы двигались, ступая на твердую почву, и вдруг обнаруживаем, что ничего похожего на почву нет, а главное – нет ничего похожего на движение.

В зоопарке. Все животные ведут себя пристойно, кроме обезьян. Чувствуется, что это уже без пяти минут люди.

Из «Дневника» Данжо[26]: «Герцогиня д'Аркур просила и получила имущество некоего Фуко, недавно покончившего с собой». «Сегодня король пожаловал супруге дофина некоего самоубийцу. Она надеется извлечь из этого