Призраки Белого Мыса - Олеся Павлова
Он кивнул на крайний дом. Дом с зелёными ставнями смотрел пустыми глазницами. Лавка, на которой сидела бабка, лежала на боку, вросшая в крапиву. Ржавая кружка, из которой он когда-то пил молоко, валялась тут же, наполовину засыпанная прелой листвой.
— А теперь...
Он не договорил. Все и так видели.
— Думаешь, связано с «Белым Мысом»? — Ульяна уже достала блокнот.
— Не знаю. Но старики говорили: есть места, которые «закрываются». Люди уходят — и больше туда никто не возвращается. И всегда это рядом с чем-то дурным.
Он помолчал, потом кивнул на деревню.
— Я хочу посмотреть. Хотя бы пару домов. Понять, когда ушли и почему.
Евгения выбралась последней, хлопнула дверцей, скептически оглядела мокрые крыши.
— Мы вообще-то к усадьбе ехали.
— Это недолго, — бросил Артём и уже шагал к околице.
Глеб переглянулся с Иваром. Тот едва заметно пожал плечами — мол, пусть, — и они двинулись следом. Ульяна, разумеется, тоже, и Евгении ничего не оставалось, как, ворча под нос, присоединиться.
Дорога, когда-то бывшая главной улицей, теперь представляла собой две колеи, заросшие травой и засыпанные прошлогодней хвоей. Избы стояли по обе стороны — тёмные срубы с наличниками, на которых ещё угадывались остатки резьбы: подковы, ромбы, солярные знаки. Кое-где крыши провалились, обнажив стропила, похожие на рёбра. Крапива поднималась выше пояса, заглушая всё, что когда-то было огородом. В воздухе стоял запах мокрой трухи и заброшенности — запах, который ни с чем не спутаешь.
Евгения куталась в куртку и всем видом показывала, что ей здесь неуютно.
— Тишина-то какая, — пробормотала она. — Даже ворон нет.
— Птицы не дураки, — отозвался Артём, не оборачиваясь. — Если место мёртвое — улетают.
Он шёл медленно, вглядываясь в каждый двор. Он знал эту деревню ещё живой. Знал бабку с семечками, знал мужика, который чинил трактор у крайнего сарая, знал мальчишку, который гонял на велосипеде по этой самой дороге. Теперь здесь не было никого. И эта пустота давила на плечи тяжелее, чем самый тёмный лес.
Он думал о том, как год за годом ездил по этим местам в поисках Лены. Сначала — с надеждой, потом — с отчаянием, потом — просто по привычке, потому что не мог не ездить. Каждую осень, когда лес редел и дороги становились проезжими, он заводил свою «буханку» и отправлялся в путь. Заезжал в каждую деревню, в каждый хутор, говорил со стариками, показывал фотографию сестры. Старики качали головами: не видели, не слышали, может, в городе искать надо? Он мотал головой и ехал дальше.
С каждым годом деревень становилось меньше. Сначала умирали те, что на отшибе, — одна изба, другая, третья, — потом пустели и большие сёла. Он заезжал в них и видел одно и то же: заросшие крапивой огороды, выбитые окна, печные трубы, торчащие в небо, как немые укоры. Иногда ему казалось, что он едет не по Карелии, а по кладбищу, где вместо крестов — остовы домов. Люди уходили — кто в город, кто на погост, — и земля затягивала их следы травой и мхом, как затягивает рану.
Он не был суеверным. Но чем дольше он ездил, тем чаще ловил себя на мысли, что некоторые деревни умерли не своей смертью. Что-то словно выпило их — медленно, незаметно, год за годом. И теперь, глядя на заросшие крапивой дворы и пустые глазницы окон, он понимал: старики не жаловались. Они прощались. И не только с людьми — с самой землёй, которая переставала их держать.
Он остановился у первого дома. Дверь была заколочена двумя досками крест-накрест, но одна уже оторвалась и висела на ржавом гвозде. Окна выбиты, внутри — чернота. Во дворе — остов велосипеда, вросший в землю колёсами, и чугунок, до половины набитый слежавшейся листвой. На верёвке, натянутой между домом и сараем, всё ещё висело бельё — точнее, то, что от него осталось: серые лохмотья, которые колыхались на ветру, как призраки прежней жизни.
— Этот пустой давно, — сказал Артём. — Лет пятнадцать, не меньше. Смотрите, бельё даже не сняли. Уходили второпях.
— Зайдём? — спросил Глеб.
Артём кивнул, толкнул дверь. Она подалась с тяжёлым, влажным скрипом.
Внутри пахло сыростью, старой золой и чем-то сладковатым —прелым деревом, тленом. Глеб невольно поморщился. В сенях валялись пустые мешки из-под картошки, на гвозде висел истлевший ватник. На полке, под слоем пыли, стояла стеклянная банка с чем-то тёмным — может быть, вареньем, может быть, давно высохшей заготовкой на зиму. Евгения заглянула в неё и быстро отвернулась. Прошли в горницу.
Мебель стояла на своих местах: стол, лавки, шкаф с покосившейся дверцей. На столе — опрокинутая кружка, рядом — скатерть с вышитыми петухами, насквозь пропитанная сыростью. На подоконнике — герань, превратившаяся в бурый скелет. В углу, у печи, стояла детская люлька — пустая, с истлевшим одеяльцем, которое кто-то зачем-то придавил камнем. Всё выглядело так, будто люди вышли ненадолго и почему-то не вернулись.
— Быстро ушли, — сказал Артём, оглядываясь. — Даже посуду со стола не убрали. И люльку не забрали. Камень на одеяле — это чтобы домовой не утащил. Старый обычай. Значит, верили, что вернутся.
— Но не вернулись, — тихо сказала Ульяна.
— Когда? — спросил Глеб.
Артём провёл пальцем по столешнице, посмотрел на серый налёт.
— Давно. Пыль старая, слежавшаяся, не один год копилась.
Евгения подошла к шкафу, открыла дверцу. Внутри — стопки пожелтевшего белья, жестяная коробка из-под чая, моток суровых ниток. Она достала с верхней полки картонную рамку. Фотография: мужчина и женщина, по бокам — двое детей, мальчик и девочка. Все смотрят в объектив серьёзно, без улыбок, как смотрели в те годы — будто фотография была делом государственной важности. На обороте — выцветшая надпись чернилами: «Семья Дергачёвых».
— Семья, — тихо сказала она. — Жили здесь. А потом исчезли.
— Не только они, — раздалось из соседней комнаты.
Все подошли. Ивар стоял у стены, на которой висела старая, выцветшая карта Карелии, пришпиленная к бревну сапожным гвоздём. На ней кружками были отмечены несколько точек. «Белый Мыс» обведён красным, и от него тянулась стрелка к этой деревне. Рядом — ещё одна пометка, почти стёртая.
—