Призраки Белого Мыса - Олеся Павлова

Ульяна подошла ближе, всмотрелась. Под красным кружком, карандашом, едва различимо: «Она забирает людей. Уходить надо всем, иначе...» Дальше неразборчиво — то ли смазано, то ли специально затёрто. Почерк был старательным, с сильным нажимом, каким пишут письма близким, — не наспех брошенная записка, а предупреждение, которое кто-то оставлял с надеждой, что его прочтут.

Повисла пауза, Глеб почувствовал, как по спине пробежал холодок от ощущения, что они нащупали что-то, что тянется из прошлого в настоящее, как нитка из старого шва.

— Идём дальше, — сказал он. — Где жил тот старик?

Артём повёл их в конец деревни, к дому, стоявшему на отшибе, у самого леса. Этот выглядел иначе: не таким заброшенным. Дверь прикрыта, но не заколочена. Стёкла в окнах целы, хоть и мутные от грязи. Во дворе — остатки поленницы, накрытой рубероидом, и старая коса, прислонённая к стене. Ручка косы обмотана синей изолентой — кто-то чинил. У крыльца, под навесом, стояли пустые вёдра — два, одно в другом, как будто хозяин собирался идти за водой, но передумал.

— Здесь, — сказал Артём. — Я его помню. Сидел на этом крыльце, курил. Говорил, что не боится, что «она» его не тронет.

— Почему? — Ульяна подняла голову от блокнота.

— Не объяснил. Сказал только: «Я ей не нужен».

Артём толкнул дверь. Она открылась легко, без скрипа — петли, видно, смазывали. В сенях пахло сухими травами и табаком. На гвозде висел старый полушубок. На подоконнике стояла керосиновая лампа с ещё не прогоревшим фитилём. Он прошел в дом дальше. В комнате было темно, но не так пыльно, как в первом доме. На столе — кружка с засохшей заваркой на дне, рядом — пепельница, полная окурков. На спинке стула — ватник. Кровать застелена пикейным одеялом, подушка взбита. На подоконнике — огарок свечи в консервной банке и несколько книг без обложек.

— Он ушёл недавно, — сказал Артём, оглядываясь. — Может, год. Может, два, но не больше.

Он подошёл к столу, взял кружку, повертел. Поставил на место. Потом заметил под перевёрнутой эмалированной миской старую, потрёпанную тетрадь. Видно, хозяин придавил, чтобы не сдуло сквозняком. Артём раскрыл её бережно, как раненую птицу. Почерк был неровный: то мелкий и убористый, то размашистый, скачущий по листу. Некоторые слова дважды обведены — не для смысла, а просто рука соскучилась по движению.

— «Ночью опять стояла, — прочёл он, и голос его стал глуше. — У окна, что на огород выходит. Я не оборачивался. Чего оборачиваться, я и так знаю. Белое пятно, и жемчуг блестит, хотя откуда свет — непонятно. Долго стояла, потом ушла. Я досчитал до сорока и лёг».

Он перевернул страницу.

— «Кузьма с семьёй собрались за час. Бросили икону в красном углу, я потом поднял. Он сказал: „Сил нет, каждую ночь в дверь скребётся". А я не слышал. Ко мне она не скребётся. Просто стоит и смотрит. Может, ждёт, когда позову. А может, я ей не нужен».

Ещё одна страница.

— «Сегодня первый снег. Следы на крыльце — мои и её. Мои в сапогах, её босые. И не тают. Пойду печь топить».

И последняя запись, сделанная уже слабой, подрагивающей рукой:

— «Скоро. Чувствую. Она вчера впервые улыбнулась — не так, как раньше, а по-другому. Как своим. Я не боюсь. В избе тепло, дрова есть. Буду ждать. Может, свидимся».

Артём закрыл тетрадь. Несколько секунд все молчали — не потому, что нечего сказать, а потому что слова, которые приходили на ум, казались чужими и фальшивыми в этой избе, пропахшей старым дымом и одиночеством.

Евгения поёжилась и первой негромко без обычной язвительности нарушила тишину:

— Он мог просто замёрзнуть. Зимой, один, в нетопленой избе. Или сердце. В его возрасте это случается чаще, чем приходят призраки.

— Мог, — согласился Артём, но тетрадь из рук не выпустил. — Только снег в записи — октябрь, а он ещё про Кузьму писал летом. Пережил и осень, и, похоже, начало зимы. И не боялся.

Ивар, стоявший у дверного косяка, бросил короткий взгляд на Глеба. Тот едва заметно кивнул. Обоим было ясно: старик не просто доживал — он вёл наблюдение. И записи оставил не для себя, а для любого, кто сумеет добраться сюда и прочесть. Как веху на тропе. Глеб посмотрел на тетрадь, потом на пустую кровать, застеленную пикейным одеялом, и ничего не сказал. Просто пошёл к двери. Все двинулись следом.

На крыльце Ульяна задержалась на секунду, обводя взглядом пустую улицу, тёмные окна, мокрые доски забора. В одном из проёмов ей почудилось движение — не фигура, а так, сгущение серого, — но ветер дунул в лицо мелкой водяной пылью, и всё исчезло. Она не стала говорить остальным. Пошла следом, поправив лямку рюкзака.

***

На заправке, у поворота на грунтовку, сделали остановку. Часы показывали начало девятого, утро окончательно вступило в свои права, но небо оставалось затянутым — свет был ровным, серым, без теней. Артём уже ждал, прислонившись к капоту своей «Буханки». Пока остальные разминали ноги, он стоял, грея ладони о бумажный стаканчик с кофе, и выглядел так, будто не провёл несколько часов за рулём: глаза ясные, движения собранные, только на скулах проступила лёгкая тень усталости.

Ульяна вышла из машины первой, размяла ноги и огляделась по сторонам — не из любопытства, а по привычке. Журналистская хватка: впитывать место, запоминать детали, которые потом лягут в статью или репортаж.

— Необычно, — сказала она негромко. — И жутко.

— Это ещё не жутко, — отозвался Артём, делая наконец глоток. — Жутко будет, когда с грунтовки свернём.

Он кивнул на уходящую в лес дорогу.

— Дальше грунтовка. Километров тридцать, местами размыло, поедем медленно.

— Насколько медленно? — уточнила Ульяна. — Час? Два?

— Как повезёт. Я бы закладывал часа полтора, если без сюрпризов.

Ульяна кивнула и сделала пометку в блокноте.

На заправке Ивар купил большую упаковку чая с бергамотом. Просто чай — ничего больше. Евгения заметила это, когда он вернулся к машине.

— Ты что, на роту запасаешься? Там нас пятеро, а не пятьдесят.

— Я не знаю точного количества дней, — ответил он. — Лучше взять с запасом.

— Это не запас, Бергс, это стратегический резерв. Ты бы ещё ящик тушёнки купил.

— Тушёнка у Артёма. Я