Призраки Белого Мыса - Олеся Павлова

Наверное, это и есть любовь. Не та, о которой пишут в романах, — лёгкая, красивая, с балами и признаниями. А другая, простая: когда ты готова отдать всё, чтобы они были живы. Чтобы они просто были.»

«27 января 1913 года.

Павел вернулся из Петербурга с кашлем. Говорит, что простыл в дороге — всю ночь просидел в нетопленом вагоне, потому что паровоз сломался. Я вызвала врача. Врач сказал, что ничего серьёзного, обычный бронхит, велел пить тёплое молоко с мёдом и не выходить из дома. Но я видела его лицо. Он сам не верил в то, что говорил.

Сегодня он не встал с постели. Кашель стал глубже, как будто рвётся откуда-то изнутри. Я сидела рядом, держала его за руку и молилась. Митенька спрашивал, когда папа поправится. Я не ответила.

Господи, если Ты слышишь меня, — пусть это буду я. Не он. Пусть я заболею, пусть я умру, только оставь мне его. Оставь моего мужа. Оставь отца моему сыну. Я ничего больше не прошу.»

«2 марта 1913 года.

Митенька ушёл вслед за отцом. Врач сказал — скарлатина. Осложнение на сердце. Он угас за три дня.

Я держала его за руку, когда он перестал дышать. Рука была тёплая, маленькая, с обломанным ноготком на указательном пальце — он защемил его в шкатулке, когда доставал оловянного солдатика. Я помню эту ручку с того дня, как впервые взяла его на руки. Помню, какая она была крошечная, как он сжимал мой палец всем кулачком и не отпускал.

Теперь я отпускаю её сама.

Павел лежит под берёзой. Митенька будет лежать рядом с ним. Я заказала два камня — один маленький, другой большой. Когда резчик спросил, что написать на детском, я не смогла ответить.

Господи, если Ты есть — почему Ты забрал ребёнка? Почему не меня? Я была готова. Я молила Тебя об этом. Ты забрал не того.

Я больше не могу молиться. Я могу только помнить. И я найду способ сохранить их — любой ценой.»

«7 апреля 1913 года.

Вчера приходила старуха из дальнего хутора. Она сказала, что есть способ сохранить души умерших. Не просто память о них, а их присутствие. Нужен старый камень — такие камни лежат под корнями вековых сосен, ими пользовались ещё до того, как сюда пришли шведы. Нужна ночь летнего солнцестояния. И нужна плата.

Я спросила, какая плата. Она ответила: «Ты сама. Ты останешься там, где проведёшь ритуал. Навсегда».

Я сказала: «Я согласна». Она посмотрела на меня долгим взглядом — и ничего не ответила. Только перекрестилась и ушла.»

«20 июня 1914 года.

Сегодня я спустилась в подвал, чтобы подготовить камень. Он был холодным и тусклым, и я протёрла его влажной тряпкой. Он начал теплеть под моими ладонями. Я не могла остановиться — тёрла и тёрла, пока он не стал гладким и блестящим, как зеркало, в котором ничего не отражается.

В какой-то момент я прижалась к нему щекой. Камень был тёплый, как щека спящего ребёнка. Я закрыла глаза и вспомнила Митеньку. Вспомнила, как он дышал во сне, приоткрыв губы. Вспомнила, как пахли его волосы. Вспомнила — и заплакала. Слёзы капали на камень, и он впитывал их, как сухая земля.

Я просидела в подвале, наверное, час. Потом поднялась, умылась, вышла в сад и заперла курятник. Скоро всё изменится. Но курятник нужно запирать, иначе лисы придут. Лисы всегда приходят.»

«22 июня 1914 года.

Солнцестояние сегодня. Я дописала прошлую запись и долго сидела, глядя на камень в подвале. Он лежал, тёмный и тёплый, и я гладила его, как гладила Митеньку перед сном. Он дышит. Я знаю, что это глупость — камень не может дышать — но я чувствую это ладонью. Чувствую его голод, его ожидание.

Я не могу больше ждать. Уже больше года я спускаюсь к нему каждую ночь и сижу рядом, положив ладонь на шершавый бок, и слушаю. Сегодня ночью я сделаю то, что должна. То, что обещала себе и им.

Мне не страшно. Мне страшно только, что ничего не выйдет. Что ритуал окажется пустышкой, что камень не откроется, что они не придут. Но если не попробовать — я никогда не узнаю.

Я иду в подвал. Пусть простят меня те, кто найдёт эти строки. Я делаю это не от гордыни, не от безумия — от любви. Другой любви у меня не осталось».

Глеб оторвался от тетради. Тишина в камере стояла такая глубокая, что он слышал, как потрескивает фитиль в керосиновой лампе. Ульяна замерла у него за плечом, Евгения — чуть поодаль, а Ивар — у входа. В углу, куда не доставал свет, шевельнулась тень — не фигура, а просто сгущение мрака, более плотное, чем остальная темнота. Оно качнулось, будто кивнуло, и начало истончаться, расползаться, пока не растворилось окончательно.

Глеб выдохнул и только сейчас заметил, что задерживал дыхание. Где-то наверху, в холле, всё так же зияла дыра в полу — та самая, которую Денис обходил по краю в своём последнем видео. Теперь Глеб понимал, почему тот не провалился: дом не забирает сразу. Он ждёт. Он даёт тебе время освоиться, поверить, что ты контролируешь ситуацию. А потом показывает то, от чего ты не можешь отказаться.

— Там проход, — сказал Ивар.

Глеб обернулся. Ивар стоял, направив луч фонарика в узкую щель между каменной кладкой, которую Глеб сначала принял за трещину в стене. Теперь он видел: это был низкий, грубо прорубленный лаз, уходивший вбок от основной камеры.

— Я проверю, — сказал Ивар и, не дожидаясь ответа, шагнул внутрь.

Глеб двинулся за ним. Лаз оказался коротким, всего несколько шагов и они вышли в ещё одну камеру, поменьше. Луч фонарика скользнул по земляному полу, по истлевшему тюфяку в углу, по ржавым цепям, вмурованным в стену, и остановился на фигуре, сидевшей у стены.

***

Артём был жив — грудь вздымалась редко и неглубоко, но дышала. Глаза оставались открытыми, однако смотрели не на вошедших, а куда-то сквозь них, в пустоту. Зрачки расширены, лицо бледное, на лбу испарина, а руки безвольно лежали на коленях, и