Призраки Белого Мыса - Олеся Павлова

Раз, два, три. Бусины скользили под пальцами — холодные, гладкие, неживые. Она пересчитывала их каждый день. Тридцать шесть бусин. Хватало ровно на то, чтобы не думать о другом.

Митенька любил трогать жемчуг. Он подходил к ней, когда она сидела за туалетным столиком, и протягивал пухлые пальцы к бусам, и Вера наклонялась, чтобы он мог дотянуться. Он перебирал бусины и смеялся — они были холодные и скользкие, это казалось ему забавным. Муж говорил: «Ты его балуешь», — но сам стоял в дверях и улыбался, глядя на них.

Теперь она перебирала жемчуг одна.

Дом был тих. Слишком тих. Раньше эту тишину нарушали шаги, голоса, смех, стук посуды из кухни. Теперь здесь не осталось никого, кроме неё и старой кухарки Марфы. Остальных Вера распустила — не могла вынести чужих взглядов, сочувственных перешёптываний, осторожных вопросов. Марфа уйти отказалась. «Я в этом доме сорок лет, барыня, — сказала она. — Никуда я не поеду». И осталась — единственный голос в пустом коридоре, единственный звук, кроме ветра и шороха жемчуга.

Марфа вошла без стука — и это само по себе было знаком. Если бы не крайняя нужда или сильное волнение, она ни за что не нарушила бы этикет. Она всегда была воплощением порядка и почтительности. А теперь стояла на пороге, мяла край передника и молчала.

— Барыня, вы опять не ели. Я борщ принесла.

— Поставь на стол.

Марфа поставила поднос, но не ушла. Вера слышала её дыхание — частое, взволнованное.

— Что ещё? — спросила она, не оборачиваясь.

Марфа помолчала. Потом сказала — тихо, медленно, как говорят о том, о чём не принято говорить вслух:

— Барыня, люди говорят... есть на дальнем хуторе старуха. Не просто знахарка, а... другая. Она с мёртвыми разговаривает. И может сделать так, что мёртвые не уходят.

Вера перестала перебирать жемчуг. Бусины замерли в пальцах.

— Что значит «не уходят»?

— Не знаю, барыня. Люди разное болтают. Кто говорит — души в доме остаются. Кто говорит — можно с ними разговаривать, как с живыми. Не знаю, что из того правда. Но старуха эта — она знает. Если хотите, я могу её привести.

Вера долго молчала. За окном шумел ветер, и ветка старой берёзы мерно как мятник царапала стекло. Она смотрела на жемчуг в своих руках и думала о том, что сказала Марфа. Души остаются в доме. Можно разговаривать, как с живыми.

Что-то внутри неё — то, что, казалось, умерло вместе с Митенькой, — шевельнулось. Не надежда. Надежда — это для живых. Это было другое: голод. Холодный, отчаянный голод по тем, кого она больше не могла обнять.

— Приведи, — сказала она.

Марфа перекрестилась и вышла. Вера осталась одна. Она снова взялась за жемчуг — раз, два, три. Но теперь пальцы дрожали. Вера смотрела на тарелку, на застывающий жир, и не могла заставить себя взять ложку. Митенька всегда смеялся, когда она дула на ложку, — говорил: «Мама, ты как паровоз». Теперь паровоз ушёл, и ложка лежала на столе, сухая и ненужная. Она прижала ладони к лицу и заплакала — впервые за много дней. Слёзы капали в борщ, разбивая жирную плёнку. Есть всё равно не хотелось. Она отодвинула тарелку и взялась за жемчуг. Перебирала и считала, считала и перебирала, пока пальцы не перестали дрожать.

Вечером она вылила борщ в помойное ведро и вымыла тарелку. Просто чтобы занять руки. Просто чтобы не сидеть в тишине.

Апрель 1913 года. Три дня спустя.

Усадьба «Белый Мыс».

Старуха пришла под вечер.

Вера ждала её в гостиной, сидя у камина — того самого, который не топили уже месяц, потому что тепло теперь казалось ей неуместным. Тепло означало жизнь, а жизнь стала чужой. Она сидела в кресле, выпрямив спину, и слушала, как ветер гудит в печной трубе. Жемчуг лежал на коленях, она не перебирала его, просто держала в ладони, как держат за руку того, кто ещё рядом.

Марфа ввела старуху и тут же вышла. Старуха была маленькой, сухой, с лицом, изрезанным морщинами, как кора старой сосны. Платок, надвинутый низко, почти скрывал брови, но глаза из-под него смотрели ясно и цепко — не старушечьи глаза, а глаза человека, который привык видеть то, что другие предпочитают не замечать. Она не кланялась, не крестилась на образа. Просто вошла, села на краешек стула, положила узловатые руки на колени и сказала:

— Ты хочешь сохранить мёртвых.

Это был не вопрос. Вера не удивилась — Марфа, конечно, уже всё рассказала.

— Да. Хочу.

— Расскажи мне о них.

Вера моргнула. Она ожидала чего угодно — обрядовых формул, заговоров, предупреждений, — но не этого. Рассказать? О чём? О том, как Павел смотрел на неё, когда думал, что она не видит? О том, как Митенька перебирал её жемчуг пухлыми пальцами и смеялся? О том, что у неё внутри теперь — выжженное поле, на котором ничего не растёт?

Она заговорила — и не могла остановиться. Час, два, три — она не следила за временем, как не следила за ним уже месяц. Она рассказывала о том, как познакомилась с Пашей — он был другом её брата и явился в дом без приглашения, в мокром сюртуке, под дождём, и с порога заявил, что ему нужно обсудить какое-то дело, а сам просидел весь вечер и ни слова не сказал о деле. О том, как Митенька впервые встал на ножки и пошёл не к ней, а к окну, где висела клетка с канарейкой, и как он шлёпнулся на полпути и не заплакал, а засмеялся. О том, как муж читал ему сказки на ночь, а Вера стояла за дверью и слушала, хотя знала эти сказки наизусть.

Она говорила и чувствовала, как что-то сдвигается в груди — не боль, не облегчение, а просто движение. Как будто река, перегороженная плотиной, нашла крошечную трещину, и вода начала сочиться сквозь неё.

Старуха слушала. Она не перебивала, не задавала вопросов, только иногда закрывала глаза, будто запоминая каждое слово.

Когда Вера замолчала, старуха сказала:

— Ты любила их очень сильно.

— Да.