Призраки Белого Мыса - Олеся Павлова

Он поднялся на крыльцо, доски под ногами отозвались глухо, словно под ними была пустота. Едва он занёс руку, чтобы постучать, дверь подалась сама - без скрипа, без усилия, будто её держали на весу и только и ждали, пока он коснётся дерева. Игорь замер с поднятым кулаком, сердце бухнуло где-то в горле.

Изнутри пахнуло ландышем. Запах был сладким, приторным, с едва уловимой гнильцой - так пахнут цветы, забытые в вазе, когда вода давно протухла. В августе ландыши не цветут, и от этого аромат казался не просто чужим, а издевательски неправильным. Игорь замер на пороге, чувствуя, как холодок стекает по позвоночнику к пояснице, горло словно сдавило ледяной ладонью. Инстинкт требовал отступить, захлопнуть дверь, сбежать с крыльца, затеряться в лесу, лишь бы подальше от этого запаха. Но любопытство, жадное и безрассудное, уже тянуло его за порог. Игорь одёрнул руку, которой только что коснулся двери, и с удивлением заметил, что пальцы дрожат. Он всё ещё мог уйти, но не ушёл.

Шагнув за порог, замер. Вместо плесени, обвалившейся штукатурки и мышиного помёта его встретила гостиная, чистая до стерильности. Каждая вещь стояла на своём месте: тёмный ковёр с вытертым рисунком, кресла с резными подлокотниками, часы на каминной полке. И огонь в камине. Он горел ровно и беззвучно, не потрескивал, не шипел, лишь отбрасывал тени, которые двигались чуть медленнее, чем им следовало, слегка запаздывая за пламенем. А в кресле у огня сидела женщина. Она не шевелилась. Белое платье струилось до пола, нитка жемчуга на тонкой шее тускло мерцала в свете камина. Лицо было обращено к двери, и когда Игорь встретился с ней взглядом, ему показалось, что она улыбнулась ему ещё до того, как он переступил порог.

- Добрый день, - сказала она, и голос её прозвучал как продолжение тишины.

Игорь вздрогнул и едва не выронил фотоаппарат.

- Простите, я не знал, что здесь живут. Я думал, дом заброшен. Я фотограф...

Она не дала ему договорить.

- Я знаю, кто вы, - перебила она и улыбнулась. Улыбка была приветливой, но что-то в ней заставило Игоря вспомнить старые дагерротипы: застывшая, не касающаяся глаз. - Вы пришли посмотреть на дом. Это хорошо. Я покажу вам его, если хотите.

Игорь кивнул. Он хотел. Но одновременно с желанием в груди росло чувство, какое бывает в кошмаре накануне пробуждения: ты ещё спишь, но уже знаешь, что случится беда. Он сжал «Зенит» так, что побелели костяшки, и сказал себе, что это просто эксцентричная хозяйка старой усадьбы, что всё объяснимо.

Она поднялась плавно, и он понял, что не слышит её шагов. Половицы не скрипели, доски не отзывались под её босыми ступнями, она двигалась в абсолютной тишине, как изображение на экране. Запах ландыша усилился, стал почти удушающим, тишина сгустилась до звона в ушах. Игорь вдруг осознал, что за всё время, пока они говорили, он не слышал ни потрескивания дров, ни звука собственных шагов, только её голос и шорох жемчуга в её пальцах. Раз, два, три.

- Идёмте, - сказала она и двинулась к выходу из гостиной, и Игорь пошёл за ней, чувствуя, как липкий холодок продолжает стекать по позвоночнику к пояснице. Он убеждал себя, что всё в порядке, но тишина за спиной клубилась, дышала в затылок и шептала: не в порядке. Всё совсем не в порядке.

Он прошёл за ней через анфиладу комнат, и она показывала ему то, чего он сам никогда бы не заметил: резьбу на перилах, старую фурнитуру на окнах, рисунок обоев, сохранившийся под слоем штукатурки. Она говорила о доме так, как говорят о живом существе. Игорь слушал и записывал. «Зенит» щёлкал без остановки - он отснял две плёнки и потянулся за третьей.

- Вы можете остаться, - сказала она, когда они вернулись в гостиную. - Уже поздно. В лесу темнеет быстро.

Игорь остался, они пили чай, и он рассказывал ей о Ленинграде, о заводе, о своём каталоге. Она внимательно слушала, не перебивая, и в её глазах он видел то, чего не видел ни у кого из своих знакомых. Не просто интерес - голод. Она слушала его так, как будто он был первым человеком, с которым она говорила за много лет.

Потом он сфотографировал её. Она стояла у окна, в своём белом платье, и смотрела на озеро. Он нажал спуск, и тут она мягко улыбнулась, почти ласково, но не ему. Её взгляд скользнул мимо объектива, туда, где в тёмном стекле окна дрожало его собственное отражение. Вернее, два отражения: его - и ещё чьё-то, смутное, стоящее плечом к плечу с ним. Игорь обернулся резко, едва не выронив камеру. За спиной было пусто, а когда он снова глянул в окно, второе отражение исчезло.

На следующее утро он не смог уйти. Не потому, что она его держала, просто мысль о возвращении в город казалась ему скучной, серой, ненужной. Здесь было хорошо, тихо, спокойно. Он остался ещё на день, потом ещё на один, потом ещё.

На четвёртый день он спустился в подвал. Там лежал камень - гладкий, чёрный, с алыми прожилками. Игорь не помнил, как оказался перед ним. Просто в какой-то момент его ноги сами понесли его вниз, в темноту, где не было слышно ни голоса женщины, ни шума дождя за окном. Он положил ладонь на камень, и камень задышал.

Вера нашла его к вечеру. Он лежал на полу, и белая слизь уже запеклась у него на губах. Она села рядом, перебирая жемчуг. Раз, два, три. Слёзы текли по её щекам, но она уже не вытирала их. За пятьдесят восемь лет одиночества она привыкла и к этому.

Через три дня тело исчезло. Камень втянул его. А на плёнке, которую через много лет найдут в заброшенном доме, остался кадр - женщина в белом у окна. Единственное доказательство того, что Игорь здесь был. Единственное, что от него осталось.

26 июня 2024 года, среда. Утро и вечер.

Санкт-Петербург, издательство «Ершов и Ко».

Утро у Глеба выдалось скомканным. После бессонной ночи, проведённой за просмотром видео Дениса, он пытался работать - разбирал рукописи, отвечал на письма, пил кофе, но мысли постоянно возвращались к усадьбе. К белому платью, к улыбке на портрете, к шёпоту в темноте, к тому, что он услышал в самом конце записи. К полудню он понял, что просто сидеть