УПУСТИЛИ ЧЕЛОВЕКА - Надежда Семеновна Григорович

— Пусть погуляет. Я его покараулю. Он совсем спокойный стал. Людмила Петровна сегодня говорила, что пора его в тихое перевести, — вмешалась недавно поступившая в психиатрическую больницу санитарка, дюжая женщина со скуластым, замкнутым лицом.

— Давай немножко погуляем, а то, небось, ходить разучился...

Санитарка, взяв Федорова под руку, повела его в огороженный высоким забором небольшой внутренний дворик.

— Ходи, ходи, разминай ноги! — Она понизила голос. — Пора тебе на волю, брат Алексей! Божье дело ждет тебя, а ты тут зря время теряешь... Что на меня уставился? Слуга ты богу или не слуга? Говори!

— Слуга... Конечно, слуга!..

Федоров стал тереть лоб обеими руками. Казалось, что в благодатную тишину, которой он был переполнен, ворвалась нота, резкая, требовательная. Как будто задал тон хору их регент...

Регент... Хор... Моления... Тайные собрания общины пятидесятников на краю города в заброшенном заколоченном доме, где тихому заунывному пению «братьев» и «сестер» вторит воющий в разрушенной печи ветер...

Все сразу вспомнилось Федорову, и он, воровато оглянувшись, сжав руку санитарке, шепнул:

— А ты кто будешь?

— Сестра твоя во Христе... Община Меня сюда прислала, чтобы я помогла тебе освободиться.

— А как освободиться из темницы адовой? Всюду тут запоры, замки, решетки на окнах...

— Не беспокойся. Все будет сделано.

Я целую неделю в паре с санитаром Иваном Ивановичем ночью буду дежурить. Подсыплю ему в чай порошку сонного, а тебе двери и калитку отомкну. В переулке нас будет ждать «брат» из общины на своей машине. Уедем далеко отсюда.

Утром, около пяти часов зазвонил телефон в квартире врача Добролюбовой.

Людмила Петровна проговорила сонным голосом:

— Да, я... Слушаю...

Но тут же ее рука, державшая телефонную трубку, задрожала, и она крикнула, забыв о спящем муже:

— Убежал?! Федоров?! Да как же это могло случиться?

Кое-как одевшись, Добролюбова поспешила в больницу.

Растерянный Иван Иванович рассказал, что с вечера вдруг крепко уснул и проспал до половины пятого. Проснувшись, он обнаружил, что входная дверь в буйное отделение отперта и исчез больной Федоров. Вместе с ним исчезла и новая санитарка.

6

А через несколько недель за много сотен километров от этих мест, в небольшом приволжском городке, возникла община запрещенной законом секты пятидесятников-трясунов. Духовным вождем общины стал «брат» Ксенофонт, рослый рыжеволосый человек с темными, горящими мрачным огнем глазами, недавно появившийся в городке. Его всюду сопровождала «пророчица» Агния, скуластая, широкоплечая женщина.

Верующие вскоре узнали от нее, что «брат» Ксенофонт безмерно отмечен «божественной благодатью» и обладает великим даром ясновидения и общения с духами, с которыми он запросто видится каждый день.

Во время молений «брат» Ксенофонт был неутомим. Все его духовные чада лежали вповалку на полу, вымотанные изуверским молением, и лишь он продолжал корчиться, трястись и беседовать с богом на «ангельском языке».

Это был Федоров.

Его обнаружили только через несколько месяцев и снова поместили в психиатрическую больницу.

Не укради

1

Павлик давно заметил нелады между отцом и матерью. У отца теперь все чаще случались сердечные приступы, и тогда Павлик дрожащими руками отсчитывал на кусочек сахара три капли валидола, а потом сидел возле отца, не спуская глаз с его страдальческого лица.

Чаще всею при этих приступах матери не было дома, и это еще больше усиливало страх мальчика. Когда отцу бывало особенно худо, Павлик звал кого-нибудь из соседок, и тетя Поля или тетя Паша бежали к автомату, чтобы вызвать скорую помощь. А мать возвращалась обычно такая усталая, что тут же ложилась спать, не думая ни о болезни отца, ни об ужине для семьи.

Постепенно Павлик начал сам заботиться о себе и больном отце. Придя из школы, он брал сумку и шел на базар или в магазин, потом вместе с отцом они варили картошку в мундире, манную кашу или еще какую-нибудь нехитрую еду.

Иногда в это время заходили соседки и только переглядывались да Покачивали головами, глядя, как стряпают больной и ребенок.

— Дайте, мы вам поможем, — не раз говорили женщины, но Василий Григорьевич и Павлик не соглашались.

Едва только возвращалась мать, соседок как ветром сдувало. Бледное строгое лицо Пелагеи Семеновны, надвинутый на глаза темный платок, ее молчаливость действовали на добродушных и словоохотливых тетю Пашу и тетю Полю, как ушат холодной воды. И Павлик тоже поскорее прожевывал кусок и спешил уединиться в свою маленькую комнатку, которую отгородил ему отец, когда еще был здоров.

Зачастую до слуха мальчика доносились разговоры родителей:

— Все ходишь, ходишь!.. — задыхаясь, тихо упрекал отец.

— Да, хожу! И ты если бы ходил, не мучился бы так. Сам себе добра не хочешь, облегчение страданий собственной рукой отстраняешь. Говорю тебе, подумай, пока еще не поздно...

— Нет, ты меня не сагитируешь! Дудки! Я еще в своем уме. Ничего из твоей агитации не выйдет.

— А не выйдет, так тебе же хуже будет. И здесь и там мучения тебе уготованы, — зло выкрикивала мать и убегала из дома.

Услышав стук захлопнувшейся калитки, Павлик выходил из своего уголка и салился неподалеку от отца готовить уроки. При этом он делал вид, будто ему что-то непонятно, и обращался к отцу за помощью. Из опыта он уже знал, что отец любит объяснять ему и это его успокаивает.

Отец болел несколько лет, ему становилось все хуже, видно было давно, к чему все клонится, и тем не менее роковая развязка казалась Павлику невозможной.

...В тот день, придя из школы, Павлик увидел во дворе машину скорой помощи. С тревожно замирающим сердцем он бросился в квартиру. Врач только что сделала отцу укол и просила соседок поскорее приложить к его ногам грелку.

— Сколько раз я бывала у этого больного и никогда не заставала его жену. Она, наверно, всегда на работе? — тихо обратилась врач к тете Поле.

— Если бы на работе, то не обидно было бы, а то... Тьфу!.. Тетя Поля сделала вид, что сплюнула в сторону, но тут она увидела в дверях Павлика и заспешила к плите.

После укола отцу стало как будто легче, и он забылся сном, а Павлик ушел к себе за перегородку расстроенный, сел у окна, подперев голову рукой.

Он давно чувствовал в доме какую-то тайну. Она была совсем рядом, но всегда ускользала от него. Тайна была в недомолвках матери и отца, в его упреках, с которыми он тихо обращался к матери, когда Павлик был у себя в комнате, в страстных, но непонятных словах