УПУСТИЛИ ЧЕЛОВЕКА - Надежда Семеновна Григорович
Через месяц в Ленинград пришла телеграмма, в которой Нина извещала о смерти матери.
С тех пор Василию Кузьмичу изредка писала только Нина. Письма ее были немногословны. Она сообщала, что все живы и здоровы, но отец сильно тоскует.
Василий Кузьмич понимал душевное состояние друга, которому теперь не до переписки. Но сам продолжал аккуратно писать ему, чтобы хотя бы немного отвлечь от грустных мыслей.
И вот теперь, спустя восемь месяцев после смерти Марии Гавриловны, от Ивана Митрофановича пришло очень странное, совсем непонятное письмо.
— Никак не пойму, Поля, — сказал жене Василий Кузьмич, — что Иван хотел сказать этим письмом?
И он снова, в который уже раз, прочитал вслух несколько фраз, неразборчиво написанных на листке зеленоватой почтовой бумаги.
«Дорогой Вася, друг мой давнишний!
Как болею я душой за тебя и за семью твою! Как не хочу я, чтобы постигла вас смерть при всеобщей гибели, от которой не будет спасения тем, кто не прозреет вовремя. Приезжай срочно ко мне, может, тогда спасешься. Твой друг, долгие годы живший слепым, а ныне прозревший, Иван Калабухов».
А внизу была приписка Нины:
«Дядя Вася, родной, приезжайте! Отец послал меня на почту с этим письмом, а я его вскрыла и пишу вам. Отец погибает. Писать, что с ним, я не могу. Если приедете, то сами все увидете. Нина».
— Что за всеобщая гибель мира? — пожал плечами Василий Кузьмич.
— Может, это он о войне пишет? — предположила жена. — Обстановка вокруг Кубы накаленная.
— Допустим, ты права, но почему тогда он пишет: «Приезжай ко мне, может, тогда спасешься»?
— Возможно, он считает, что в их городке безопаснее, чем у нас, в Ленинграде? А знаешь что, Вася, поезжай-ка ты к нему. Попроси отпуск за свой счет на недельку.
— Я и сам так думал. По приписке Нины видно, что там дело серьезное, — озабоченно сказал Василий Кузьмич.
2
На юге весна была в разгаре. Было тепло, пахло распускающимися почками. Южные крупные звезды уже зажглись в небе, когда автобус въехал в городок.
Василий Кузьмич в Ленинграде с вокзала дал телеграмму о выезде и теперь оглядывался, ища глазами высокую, слегка сутуловатую фигуру Ивана Митрофановича. Но его нигде не было видно.
Помня дорогу, Василий Кузьмич двинулся в путь, но тут его тронула за рукав высокая девушка.
— Неужели это ты, Нина? Здравствуй! Ну, и выросла же ты!..
Лицо Нины без слов сказало Василию Кузьмичу, что в семье друга неладно. На юном лице девушки была такая горькая озабоченность, такая растерянность сквозила в ее движениях, что у Василия Кузьмича заныло сердце, и он решил, что надо начинать не с расспросов, а с ободрения.
— Не вешай голову, Нинок! — сказал он, ласково потрепав девушку по худенькому плечу. — Когда мы с твоим отцом воевали, бывали такие моменты, что нам казалось — уже все кончено, нет спасения, гибель пришла. Но мы напрягали все свои силы — и гибли не мы, а враги. Ты мне сейчас расскажи, что случилось с отцом, а потом мы решим, как бороться с бедой.
— Ох, дядя Вася, трудно будет бороться! Я пробовала и ничего у меня не вышло...
Голос Нины поразил Василия Кузьмича еще сильнее, чем ее вид. Это был голос уставшего, потерявшего всякую надежду человека.
— Да что же у вас творится, голубушка ты моя?! — Василий Кузьмич обнял Нину, привлек к себе.
Захлебываясь слезами и прижимаясь к груди старого отцовского друга, Нина, наконец, выговорила:
— К сектантам отец ушел...
— Это как же ушел? И вас всех бросил?
Василий Кузьмич остановился, выпустил из рук чемодан с подарками. У него перехватило дыхание. Он хотел расстегнуть пуговицу рубашки. Не смог. Рванул ворот. Пуговица отлетела, стало легче дышать, и он, прокашлявшись, спросил:
— Значит, отец не с вами теперь живет?
— Нет, он с нами в доме живет, но что толку? Мысли его и чувства далеки от нас. Не нужны мы ему больше. Совсем не нужны!.. Теперь он только о спасении души думает, о загробном мире, о конце света, ходит на эти страшные моления... Что у них там творится, если бы вы, дядя Вася, знали! Один раз отец меня туда насильно затащил...
— Ну, и что же у них там делается? — с брезгливым любопытством спросил Василий Кузьмич.
— Сначала их «пророчица» стала евангелие читать о том, как на апостолов сошел святой дух, а потом велела, чтобы все начали молиться и просили бога о милости — пусть и на них тоже сойдет святой дух и они с его помощью заговорят на ангельском языке.
— И заговорили? — не удержался от вопроса Василий Кузьмич.
— Сначала они бормотали и топтались на месте. Потом стали подымать руки, трястись и выкрикивать: «Дай благодать, господи! Дай благодать, господи!» Женщины стали срывать с себя платки, распускать волосы. Некоторые из них забились в судорогах на полу. И отец вместе со всеми трясся, кричал и корчился. Я притаилась в углу и, когда они все уже были невменяемые, тихонько пробралась к двери и убежала.
Отец хотел обратить меня в свою веру, уговаривал, чтобы я тоже стала сектанткой. Но я отказалась наотрез, и тогда он решил принести меня в жертву богу. По-вг/ил на пол и начал душить скрученным полотенцем. Душит и кричит: «Прими, господи, жертву бескровную!» Хорошо, что брат Шурик дома был в это время. Выскочил и стал соседей на помощь звать. Те прибежали и отняли меня. Мы теперь по ночам спим все трое в маленькой комнате и от отца запираемся. Он один в большой комнате ночует. Правда, он совсем мало спит, если и уснет, то ненадолго. И во сне все время кричит. То бога о спасении умоляет, то с дьяволом спорит и клянет его. Или вдруг вскочит и начнет по комнате бегать: кажется ему, что в комнате находится дьявол, и он старается его поймать. Посудой в него бросает, стульями... Все у нас в доме поломано, побито...
— Фу!.. — Василий Кузьмич снял кепку, тыльной стороной ладони вытер пот со лба. — Ну и дела!.. Чего-чего, а этого я не ожидал!..
Ему вспомнился стойкий в бою и верный в дружбе боец Калабухов, которого он