Том 2. Рассказы - Жан Грива

Время от времени я отжимал воду, стекавшую вниз по штанинам. У меня было такое ощущение, будто меня, как маленького ребенка, закутали в мокрые пеленки и я никак из них не выпутаюсь. Вдали, где в Пиренеи вплеталось шоссе, во все стороны, мигая фарами, сновали машины. Но это было далеко, очень далеко. Мы сидели под обломками моста, раздумывая, что предпринять. Вдруг с того берега донесся чей-то говор.

— Взорвали мост, — произнес кто-то, и довольно громко.

— Красные сволочи! — выругался другой.

— Фашистские лазутчики, — прошептал часовой.

Его приятель вскинул винтовку.

— Не смей! — остановил его первый часовой. — Нам же сказано: в бой не ввязываться.

Было слышно, как люди на том берегу уходят вверх по течению.

— Дайте мне пару гранат, мы с Иветтой пойдем, — сказал я. — У меня только револьвер. Да и тот промок.

— На, бери, — часовой небрежно кинул две гранаты. — Если надо, могу еще дать.

— Давай четыре, — сказал я, подвешивая гранаты к поясу.

Часовой подкинул еще две.

— Идем, Иветта! — сказал я, с трудом разгибая окоченевшие ноги.

— Возьмите и нас с собой! — попросил один из часовых.

Я ответил не сразу. У них были винтовки, которые нам могли пригодиться при встрече с противником. И хотя мне хотелось остаться наедине с Иветтой, я все же решил взять их с собой. Одной рукой я обнял Иветту, в другой сжал взведенную гранату, и мы отправились в путь.

— Куда мы пойдем? — спросила Иветта.

— Надо разыскать свою часть.

Один из попутчиков усмехнулся.

— Вот как бывает на войне: найдешь себе жену, глядишь — свою часть потерял.

Мы с Иветтой переглянулись, но промолчали. Я совсем окоченел. Стиснув зубы, старался держаться. Иветта тоже дрожала как осиновый листок, и я крепче обнимал ее. Я с сожалением вспоминал свою теплую испанскую шубу, которую забыл в машине и потопил в реке. В ботинках хлюпала вода, икры сводило судорогой. Когда стало совсем невмоготу, я поставил гранату на предохранитель, присел на обочину и, засучив штанины, принялся растирать заледеневшие ноги.

Иветта опустилась рядом со мной:

— Позволь мне.

От ее массажа сразу стало легче.

— Тишина-то гробовая, — сказал один из попутчиков. Он достал из кармана сигарету и прикурил от висевшей на поясе большой зажигалки фронтового образца. — Вы как считаете, товарищ, мы не в окружении? Своими здесь что-то и не пахнет.

Дым сигареты был такой вкусный, что у меня засосало под ложечкой.

— Наши под прикрытием ночи занимают новый рубеж обороны, — ответил я.

— А мне тоже сдается, мы в окружении, — усомнился и второй часовой.

— Что за вздор! — воскликнула Иветта, продолжая растирать мои ноги.

— Конечно, вздор, — поддержал я, сам не очень-то веря в это. Просто хотелось успокоить Иветту. — Мы сейчас в нейтральной зоне и скоро придем к своим.

Часовой передал мне свою сигарету. Я затянулся, и у меня приятно закружилась голова.

— Ну как табачок? — спросил он.

— Давно не курил. Голова кружится.

— Это от любви, — усмехнулся второй попутчик, и я со злостью сплюнул.

На дороге что-то звякнуло. Мы замерли. Иветта привстала, напряженно вслушиваясь. Теперь, помимо бряцания металла, доносился мерный топот, будто по дороге от реки шагал целый батальон.

— Может, наши? — прошептала Иветта.

— Едва ли. Давайте спрячемся! — сказал я, и мы укрылись за скалой недалеко от дороги.

Их было много. Шли строем, неся на плечах какое-то оружие. У некоторых головы были повязаны чалмами.

— Марокканцы! — с дрожью в голосе сказала Иветта.

Теперь я заметил, что на плечах у них не винтовки, а лопаты.

— Это саперы, — сказал я и, поднявшись из укрытия, крикнул: — Ойга! Вы куда?

Разом лязгнули сотни лопат, толпа остановилась.

— Мы идем к республиканцам, — ответил вожак.

— Кто вы такие?

— Мы пленные.

— Где же ваш конвой?

— У нас нет конвоя.

— А где фашисты?

— На том берегу. Мы не хотим с ними. Мы хотим с республиканцами.

— Идите прямо, никуда не сворачивая! — крикнул я.

Снова послышался топот, марокканцы двинулись дальше. Теперь было ясно, что мы в нейтральной зоне. Следовало поторопиться, чтобы затемно добраться до своих.

На ближайшем пригорке мы встретили передовые посты республиканцев.

— Скажите, где Славянский батальон?

— Это поляки, чехи, болгары?

— Да.

— Они дальше, в резерве.

Здесь мы расстались со своими попутчиками. Теперь мы были вдвоем с Иветтой. Она все еще дрожала от холода, и мне было больно смотреть на нее.

— Боюсь за тебя, Иветта, — сказал я, обнимая ее. — Ты очень замерзла?

— Нет, мне теперь хорошо, — отвечала она, прижимаясь своей прохладной щекой к моему лицу. Щека была мокрая, наверное от слез.

— Не плачь, — утешал я ее. — Теперь мы в безопасности. И все будет хорошо.

— Нет, не будет, — говорила она и еще крепче прижималась ко мне, будто искала защиты от надвигавшейся беды. — Мы все потеряли. Все, все. Нет больше Испании. Вон там, в горах, французская граница, а за нею ночь, долгая, быть может, бесконечная. Дождемся ли мы утра в этих горах?

— Дождемся, Иветта! Даже после самой долгой ночи наступает утро.

— А ты сам в это веришь?

— Верю.

Она высвободилась из моих объятий, и мы продолжали путь.

Вдалеке, в стороне Средиземного моря, по небу разлилось багровое зарево, и оттуда донеслись раскаты взрыва.

— Саперы взрывают мосты, — сказал я. — За ночь наши займут оборону, а завтра перейдем в наступление. Еще не все потеряно.

— Если б это было так! — с детским простодушием воскликнула Иветта.

На холме, по обе стороны дороги, саперы-марокканцы,которых мы недавно встретили, уже рыли окопы. Мы прошли мимо них и стали спускаться в небольшую долину, мерцавшую огнями костров. Вокруг них теснились солдаты.

— Пойдем погреемся! — сказала Иветта.

— Идем.

Это был мой батальон. Товарищи решили, что я попал в плен, и теперь были рады увидеть меня целым и невредимым.