Том 2. Рассказы - Жан Грива

— Ладно уж, сознаюсь. Влюбился я в госпитале. Но она не испанка и не Карменситой ее звали. Эта девушка была француженкой, в том же госпитале Интернациональной бригады. Звали ее Лизи.

— Лизи? Чудесное имя! — воскликнул капитан.

— Да, Лизи, — повторил Миезитис; для него, видно было, имя это звучало дивной музыкой. — Ли-зи!..

Капитан сочувственно похлопал штурмана по плечу:

— Гляди, гляди, может, увидишь ее на берегу.

— Нет, товарищ капитан, — произнес Миезитис угрюмо, — больше мне ее никогда не увидеть. Ее... в Альпах убили... гитлеровцы...

— Убили? — переспросил капитан, как бы не веря услышанному. — Лизи убита?

— Да, — штурман протер носовым платком влажные стекла бинокля. — Лизи...

С минуту оба молчали. Потом капитан хотел было что-то спросить, но, стиснув зубы, отвернулся, взглянул на компас и, бросив коротко матросам, несшим вахту: «Так держать!» — направился в салон завтракать.

Разговор с капитаном взбаламутил душу штурмана, как шторм взбаламучивает море. Покрытые пылью забвения, события и люди вдруг встали во весь рост — как живые.

Гражданская война в Испании, республиканцы, сражающиеся с фашистами. В те времена он, комсомолец Миезитис, был еще зеленым юнцом: всего лишь два года подпольной работы. Днем мостил рижские улицы, по вечерам посещал среднюю школу для взрослых.

Но вот фашисты совершили вероломное нападение на Испанскую республику.

Узнав, что отовсюду, из всех стран мира люди добровольно отправляются в Испанию для защиты республики, он спросил себя: «Кто ты такой? Достаточно ли у тебя сил и мужества, чтобы круто изменить жизнь, к которой привык, пожертвовать ею в борьбе за свободу и счастье далекого чужого народа?»

И Миезитис сделал выбор.

В волшебном калейдоскопе памяти одна картина сменяла другую: различные участки фронта, кровопролитные бои и дни затишья. И вот — ранение, госпиталь; разгром республики; концлагерь во Франции.

Штурману в мельчайших подробностях припомнилась та ночь, когда ему удалось бежать из плена с намерением увидеть Лизи.

Голодный, весь изодранный колючками, он долгие недели скитался в густых лесах южной Франции: страна была оккупирована гитлеровцами.

Лизи вместе с Миезитисом ушла в Альпы, они примкнули к одному из партизанских соединений.

Сердце штурмана пронзила нестерпимая боль, страшнее этой боли не было ничего: в маленьком горном селении партизан настигли фашисты, и Лизи, его Лизи, погибла от вражеской пули. Нет больше любимой, никогда он ее не увидит...

Позавтракав, вернулся капитан и, распахнув дверь каюты радиста, крикнул:

— Сводку прогноза!

Виртманис, чувствуя усталость, все еще валялся на койке и подремывал. Он быстро встал и, протерев сонные глаза, принялся за работу. Из радиорубки послышались характерные попискивания и радиошумы. Наконец Виртманис появился в дверях, в руке у него белел исписанный листок бумаги.

— Пожалуйста, товарищ капитан, — он протянул сводку Зариньшу. — В восточной части Атлантического океана, у берегов Португалии, северный ветер и семь-восемь баллов. В Бискайском заливе — туман и шторм.

— Ну, что я говорил?

— Чего там, иной раз можно и угадать. — Виртманис засунул руки в карманы брюк. — Случается и слепой курице зернышко склюнуть.

— Как ты разговариваешь с командиром! — возмутился Миезитис.

— Как аукнется, так и откликнется, — отрезал Виртманис и, засунув руки в карманы еще глубже, сплюнул за борт. — В Бискайском заливе, между прочим, всегда шторма, — прибавил он, как бы извиняясь. — Знаю это со школьной скамьи.

— Неважнецкая у тебя была школа, — миролюбиво сказал Зариньш. — Радист ты хороший, а человек... Эх, да что там говорить. Нос больно задираешь! Как бы его кто не зацепил ненароком.

— О своем носе я сам позабочусь, — выпалил Виртманис и стал спускаться вниз завтракать.

— Молодой зайчишка, дроби не нюхал, — обращаясь к Миезитису, заметил капитан. — Ничего, жизнь научит, сделает человеком.

Миезитис не на шутку рассердился:

— Не понимаю, откуда у него такое высокомерие, спесь дурацкая? Молокосос, жизни не нюхал, а дерзит бывалым мужикам.

— Ничего. Всему свое время. Не вдруг сталь закаляется.

— Многое зависит и от отливки, — философски заметил Миезитис и через минуту добавил: — По-моему, в характер Виртманиса многовато лигатуры всыпали.

Капитан засмеялся.

— Почти в каждый металл добавляют чуть-чуть лигатуры... Смотри — Тарифа!

На побережье Испании, справа по борту, взору открылся Тарифа — городишко с большим маяком, возвышавшимся на острове. Едва «Мемеле» миновала его, как все почувствовали мощное дыхание океана. От боковой волны судно стало крениться, усилился ветер.

В вечерних сумерках «Мемеле» достигла берегов Португалии. Вскоре позади остался мыс Святого Винсента с его маяками. Он представлял собой узкую полоску земли, вдававшуюся далеко в океан.

Судно, взяв курс на север, село на высокую волну, которую гнал встречный ветер. Штормило. К шторму прибавился холодный и густой туман. Все окутала мягкая непроницаемая вата. Задул порывистый, шквальный ветер. Палубу захлестывали волны. Временами они достигали даже иллюминаторов штурманской рубки.

Казалось, во тьме среди тумана рядом с кораблем шагает сказочный Атлант и единым взмахом огромного ведра заплескивает на палубу десятки тонн воды. Отстоявшим вахту матросам, чтобы попасть в кубрики, нужно было пересечь палубу, а для этого проявить немалую ловкость и проворство. Мощные потоки угрожали смыть всех в океанскую пучину.

У штурвала, как и всегда в момент опасности, стоял Миезитис, при нем неотлучно находился капитан Зариньш.

Миезитис непрерывно подавал сигналы, чтобы предупредить столкновение их судна с другими судами. Моторы работали вполсилы.

— Сорвем все графики, но что делать? — досадовал Зариньш.

— Рига — не заяц, не убежит, — с обычной своей резкостью высказался радист и, зайдя в радиорубку, включил Лиссабон, транслировавший умопомрачительную джазовую музыку. Во время шторма, чтобы не слышать рев моря и прогнать мрачные мысли, Виртманис включал громкую музыку. А сегодня у него с самого утра на сердце кошки скребли, хотя вообще-то этому парню вполне хватало выдержки и умения сохранять внешнее спокойствие и безразличие. В разговоре с товарищами он частенько изображал, будто ему на все наплевать: и на шторм, и на график, и на прочее.

В течение двух ночей команда боролась со штормом, туманом и взбесившимся океаном. Другие суда, очевидно, имели возможность укрыться в каких-либо портах, так как за все время пути «Мемеле» встретила лишь один океанский лайнер и небольшое норвежское транспортное судно с изрядно потрепанным