Том 2. Рассказы - Жан Грива

К спинке кровати была прикреплена дощечка, на которой она в сотый раз перечитала: Андрей Андреевич Петров. Под этой надписью была выведена температурная кривая. Она выходила далеко за пределы линии, обозначавшей нормальную: так в бурю выплескиваются на морской берег гигантские волны.

Что же делать? Как помочь? Андрей Андреевич Петров... Но где живут его отец и мать, жена и дети? Как узнать их адрес? Возможно, врач записал его в историю болезни, а возможно, и нет. Капитана ведь привезли сюда без сознания на каком-то сторожевом корабле вместе с радисткой Валей Громовой, она лежит в женской палате. Может, Валя знает что-либо о капитане, служили ведь вместе, возможно, любили друг друга, так в жизни нередко бывает. Неспроста капитан непрестанно повторял в беспамятстве ее имя.

Валя Громова... Валя Громова... Молодая красивая девушка, что тут удивительного. Такие же густые и светлые волосы, как у моей Шуры. Да, кисть левой руки ампутировали, ну что ж, правой-то можно работать. Счастливая мать дождется ее возвращения с войны, будет плакать от радости. Валентина Громова... Конечно же она все знает об Андрее Андреевиче Петрове. Конечно же знает...

Больной снова беспокойно ворочался, бредил:

— Валя, где ты, где ты? Темно, метель, не заблудись! Мне кажется, вон там, недалеко, сторожевой катер. Мы спасены, Валя! Тебе холодно? Мне хорошо, мне очень хорошо, Валя. Мы спасены...

Капитан приподнялся, порываясь встать, но сестра уложила его, бережно коснувшись ладонями его груди. И тут он открыл глаза: плотно закрытые веки впервые широко распахнулись, черные зрачки беспокойно забегали, кого-то отыскивая.

— Валя? Нет, ты не Валя! Где Валя?

— Она лежит рядом, в женской палате.

— Палате? Нам нужно на корабль. Где Валя?

— Товарищ капитан, вы находитесь в госпитале. И Валентина Громова тоже.

— В каком госпитале?

— В Кронштадте.

— Что за ерунда! Нам нужно срочно на корабль. Наш буксир затонул. Все погибли. Мы должны попасть на корабль. Нужно сообщить в штаб. Ва-ляяя!..

Внезапно его дыхание прервалось. Он сделал несколько безуспешных попыток вздохнуть, в груди что-то страшно захрипело и стихло. Рот остался открытым, остекленевшие глаза глядели в потолок, словно хотели просверлить тьму и обнаружить там пропавшую Валю.

Сестра кинулась за дежурным врачом. Когда они пришли, капитан был уже мертв. Сердце остановилось, он не дышал. Только рука еще сохраняла тепло, последнее тепло жизни, но и оно быстро исчезало.

Сестра, всхлипывая, прикрыла умершему глаза, потом опустилась в бессилии на табуретку и, уткнувшись лицом в ладони, долго плакала. Плакала так, будто находилась у смертного ложа недавно погибшего мужа.

Буря на море почти никогда не начинается сразу. Бывает, приближение ее предчувствуют, даже когда барометр продолжает показывать ясную погоду и еще ни одна метеорологическая станция не сообщает, что в такой-то части океана или моря зарождается ветер силой во столько-то баллов.

Существует немало предвестников бури, и, чтобы загодя знать о ней, ощутить ее приближение, нужны навыки и опыт, от них многое зависит.

Вот что случилось однажды с латышским судном «Мемеле».

С того момента, как оно вошло в Средиземное море, никто бы из неискушенных наблюдателей не мог обнаружить и малейших признаков надвигавшейся бури.

Зеленоватые воды южного моря умиротворенно плескались под знойными солнечными лучами, шелковисто блестело ясное небо, и только в северной стороне, где на берегах Испании высились зубчатые очертания Сьерра-Невады, залегли темные грозовые тучи. Горные шпили стояли в мохнатых снежных шапках; этот снег давал влагу необычайно плодородной и цветущей долине Вега де Гранада.

Но капитан «Мемеле» Зариньш ощущал в воздухе какие-то странные перемены. Морские птицы, которые в Мессинском проливе с шумом и гамом сопровождали их судно, теперь вели себя спокойнее и встречались реже. На закате солнца море сделалось густо-багровым, что же касается неба, оказалось, его край пылал костром, явно предвещая перемену погоды и ветер.

Внезапно в правую ногу капитана Зариньша, где как память о второй мировой войне сидел рубец, стрельнула острая боль.

— Будет шторм, — сказал он, обращаясь к радисту Виртманису.

— Ничего подобного, — категорически не согласился с ним Виртманис, — на этот раз, товарищ капитан, ваши предсказания не сбудутся. Радиостанция Малаги только что сообщила прогноз погоды. Завтра солнце как миленькое будет купаться в море.

— Поживем — увидим, — вполне уверенный в том, что предчувствия его не обманывают, сказал капитан.

С Виртманисом он предпочитал не спорить. Молодой радист хорошо знал свое дело, но был чересчур самонадеян. По всей вероятности, считал, что за годы учения в школе приобрел знаний больше, чем некоторые люди, прошедшие суровую школу жизни.

Самоуверенность и резкость Виртманиса раздражали не одного капитана, но и многих старших по возрасту членов команды, поэтому радист вынужден был держаться достаточно обособленно.

Капитан Зариньш, как всегда, оказался прав. Перед восходом солнца подул ветер, крепчавший с каждым часом.

Незадолго до завтрака судно вошло в Гибралтарский пролив. Испанский и африканский берега были так близко, что в бинокль можно было разглядеть белую пену на волнах, бьющихся о прибрежные скалы.

Сдав вахту, первый штурман Миезитис не отправился, как обычно, отдыхать в свою каюту, а остался на капитанском мостике и все время наблюдал за испанским берегом. Сильный смуглый сорокапятилетний мужчина с обветренным лицом и мягкими, выгоревшими на солнце, как в детстве, волосами стоял, опершись о фальшборт. Штурман был явно захвачен какими-то своими мыслями.

— Ну чего ты уставился, невесту, что ли, потерял? — спросил его капитан, переступив с больной ноги на здоровую. — Небось есть у тебя какая-нибудь особа в Мадриде, Валенсии или Барселоне?..

— Да, Мадрид, Валенсия, Барселона, — повторил задумчиво Миезитис.

— И, конечно, красотка? — не отставал Зариньш.

— Красотка, — подтвердил штурман и загадочно улыбнулся.

— А зовут, конечно, Карменсита?

— Тульская винтовка, — пошутил Миезитис, и капитан громко, во весь голос, засмеялся.

— Не мели чепуху! Не поверю, что за два года ни одна не сумела тебя околдовать. Испанки — женщины пылкие, с характерами сильными, того гляди крылышки подпалят...

— Мне такое счастье не выпало, товарищ капитан. Я все время, пока меня не ранили, находился на фронте, воевал.

— А в госпитале?

— Сознаться, что ли, а? — Миезитис улыбнулся.

—