Том 2. Рассказы - Жан Грива

— Когда ничего другого нет...

— Ну погодите, мы вас в горах угостим настоящим кавказским шашлыком, — объявила она.

— И большой бурдюк вина с собой прихватим! — добавил Август. — Того самого, домашнего...

— Только бы вам, Роберт, не простудиться с ними, — предупредила Иона. — А то ведь они оба шальные, ни в чем не знают меры. Тот же Август — нога раненая, а по горам как тур скачет.

После обеда мы с Августом осмотрели его механические мастерские и кузницу. Вернувшись домой, застали Иону и Лайму на кухне. Опять что-то стряпали.

— Лайма, а когда вы мне свой миндалевый сад покажете? — спросил я. — Сгораю от нетерпения.

— Да хоть сейчас, — отозвалась Лайма, вышла в переднюю, накинула на плечи пуховый платок. — Пойдемте, это рядом.

Лайма шагала быстро, я едва за нею поспевал. Прошли поселок, взобрались на пригорок, и моим глазам открылось... Весь пологий южный склон был сплошным разливом розоватых и белых цветов!

Такое я видел впервые.

— Вот он, мой сад! Хорош, правда?

— Хорош! — только и мог я сказать. Не было слов, чтобы выразить восхищение. Миндалевые деревья, увенчанные цветущими кронами, построились безукоризненно прямыми рядами, стояли пышные и прекрасные. А вдали, за голубым предгорьем, на солнце сверкали заснеженные вершины.

— Много труда в него вложено, — сказала Лайма.

— Прекрасный сад!

— Рада, что он вам понравился.

Мое внимание привлекла крутобокая массивная глыба из серого гранита, торчавшая из земли на краю сада.

— А это что? — спросил я. — На вершине кургана?

Лайма нахмурилась.

— Это памятник.

— Памятник? Кому?

— Ой! Печальная история. Может, потом?..

— Почему же, Лайма? Расскажите!

И она нехотя стала рассказывать:

— Отец его соорудил и надпись сделал. Он и сад мне помог посадить. Настоял, чтобы миндалевых деревьев было столько, сколько в роте солдат. В память о погибших.

— Они погибли здесь?

— На этом склоне... И потому мне тут иной раз бывает не по себе. Да, здесь, попав в окружение, погибла рота наших солдат. И когда цветет миндаль, мне кажется, цвет их розов от пролитой крови.

— И похоронены здесь?

— Нет, похоронили их на кладбище. Но здесь то самое место... Говорят, погибли все, до последнего солдата. Пока деревца еще были маленькие, я так не переживала, а когда зацвели... Иной раз кажется, что рота ожила и в полном составе явилась с кладбища, построилась в ряды для праздничного парада... Ну хорошо, вы тут побудьте, осмотрите, а я пойду матери помогу, она нам на дорогу печет пирожки со шпиком, отец без них жить не может...

Вскоре Лайма скрылась за домами поселка, а я подошел к гранитной глыбе. На потускневшей медной пластине прочитал: «Путник, остановись! Освобождая Кавказ от гитлеровских захватчиков, на этом склоне погибла рота советских солдат. Вечная память героям!»

Я присел у памятника и загляделся на цветущий сад. Тонкий аромат, густой пчелиный гуд навевали воспоминания о далеких и трудных днях. Мог ли я тогда мечтать, что выйду живым из военных пожаров, дождусь долгожданного мира, что мне еще многие годы будут отпущены для работы, для жизни? И мог ли я мечтать, что доведется увидеть такую красу — цветущий миндалевый сад, — перед которой меркнет все остальное?

Перебирая в памяти давние дни, я не почувствовал ни горечи, ни досады. Вся жизнь моя в тот момент мне представилась огромным, обласканным солнцем миндалевым садом, где я, как пчела, собрал столько меда, что его с лихвой хватило бы на многие жизни. Но, вспоминая прошлое без горечи и досады, я знал, что полное примирение с ним невозможно и забывать его тоже нельзя.

Лайма не любит разговоров о войне. «Я дитя мирных лет...» А нам с Августом от них никуда не деться, как и не избавиться от полученных ран, осколков, засевших в живой плоти. Поймет ли когда-нибудь Лайма, что пережитое, перевиданное на войне ранило нам и сердца и, пока они будут биться, мы будем помнить о погибших товарищах, близких, о замученных голодом и пытками в концлагерях, умерщвленных в фашистских душегубках? Не забудем стойкость духа, самопожертвование, героизм наших людей, благодаря чему и были отвоеваны мир и победа, эта солнечная долина и этот цветущий миндалевый сад...

Взглянул на часы и ужаснулся. Время-то как летит! Я поспешил домой — сегодня же предполагался отъезд на турбазу.

Во дворе дома я встретил Августа; он только что привез из теплицы помидоры, лук, огурцы и пучки какой-то пахучей зелени к шашлыку. Почти тотчас у калитки притормозил вездеход, и Лайма крикнула с порога:

— Все готово! Можем ехать!

Пока я одевался, они с отцом загрузили машину вещами и всякой снедью. Меня посадили рядом с Лаймой, впереди, — оттуда был лучший обзор. Август устроился сзади, между огромной посудиной с заготовленным шашлыком, бурдюком с вином, банками с соусом, корзинами с пирогами, хлебом и зеленью. Иона вышла помахать нам на прощанье и при этом строго наказала:

— Смотрите там поосторожней! Шею ненароком не сверните и раненые ноги свои поберегите!

— До свидания! — крикнули мы в один голос.

Взревел мотор, путешествие началось.

— Поспеть бы засветло, — сказала Лайма. — Да по такой дороге шибко не погонишь, вся в ухабах. — И добавила, повернувшись ко мне: — Вас так долго не было, я уж подумала, не заблудились ли в моем саду.

— Жаль было расставаться с такой красотой, — сказал я. — Ваш сад, Лайма, мне по весне всегда будет сниться.

— Зачем же только сниться? — возразила она. — Приезжайте к нам почаще. Самолетом добраться — чего уж проще.

— С годами становимся тяжелей на подъем, — вмешался в разговор Август. — Целых десять лет тебя ждали!

— Верно, Август, — оправдывался я, — да как-то неловко вас беспокоить. У вас свои дела, свои заботы.

— Никакого нам беспокойства! — уверенно выкручивая руль, возразила Лайма. — И забот в эту пору меньше всего. Ваш приезд для нас праздник. Или вы думаете, мы без вас выбрались бы в горы на лыжах покататься? На такие мероприятия отца трудно с места сдвинуть. Одной же ехать не хочется.