Том 2. Рассказы - Жан Грива
— Как раз наоборот! Вы показались мне такой рассудительной. А внешне вы нисколько не изменились.
— И вы помните?
— Будто вчера расстались. Вы бегали босиком, ноги у вас были дочерна загорелые, а большой палец на правой ноге забинтован, где-то его поранили... На голове у вас была красная косынка с золотыми нитями-прожилками. И еще помню ваше черное платьице, о котором вы с гордостью сообщили, что вам его перешила мама из своего свадебного наряда.
Лайма звонко рассмеялась.
— Боже мой, сколько же глупостей я вам наговорила! Нехорошо всякую чушь хранить в памяти!
— Память — основа моей профессии. И не только память, но еще и фантазия.
— Все-таки сознайтесь, что о забинтованном пальце вы нафантазировали!
— Клянусь — нет! И многое другое помню. Самым близким другом был у вас ягненок по кличке Белячок.
— И это запомнили?
— Кстати, как он поживает?
— Начинаю вам верить. О Белячке и мама часто вспоминает. Он уже давно разделан на шашлык. Я была такая дикая, любила лазать по горам, деревьям, прыгать по скалам, купаться в ледяных потоках и болтать всякие глупости. Как видите, я уже не та, что раньше. Работа стирает угловатости, как горная речка обтачивает камни. Я в колхозе отвечаю за теплицы, виноградники, сады. Миндалевый сад — моя гордость. Во всей округе нет ничего подобного. Люблю миндаль, белый и розовый. По-моему, нет цветов нежнее и чище. Вы когда-нибудь видели, как цветет миндаль?
— Видел, но очень давно, — обронил я, не желая распространяться: тогда опять пришлось бы говорить о войне, а Лайме это было неприятно. — Лыжный склон у вас есть поблизости?
— Есть, а как же, не совсем, правда, поблизости. Но весна только начинается, в горах много снега. Отвезем вас на турбазу, вчера побывала там, договорилась о жилье. Да вот беда, дорога туда скверная, придется потрястись.
Меня растрогала заботливость Лаймы. Ее жизнелюбие, энергия передавались и мне, отгоняли все мрачные мысли. Даже старые раны вроде бы перестали ныть.
— Ну вот мы и дома! — примерно через час езды объявила Лайма.
По обе стороны дороги тянулись белые дома, сады. Ветви деревьев уже оперились первой зеленью.
— А где ваш миндалевый сад? — спросил я.
— Отсюда не видно, — ответила Лайма. — Он дальше, справа, на южном склоне. Потом покажу.
Вездеход остановился у знакомого дома, по ступенькам крыльца спускались Август и Иона. Объятия, поцелуи, рукопожатия.
— Наконец-то! — заговорил Август. — Мы уж забеспокоились, вдруг не прилетел...
— Мы так вас ждали! — с выразительным кавказским акцентом по-русски сказала Иона. — Прошу вас, проходите! Лайма вещи занесет.
— Дорогу развезло, — как бы объясняя задержку, заметила Лайма. — Вся в ручьях и рытвинах.
— Уж вы извините за доставленные вам хлопоты, — вставил я от себя. — Не смог побороть искушения вас повидать, вашей землей полюбоваться. Давно на Кавказе не был!
— О чем ты говоришь! — возмутился Август. — У меня все неотложные весенние дела переделаны. Взял отпуск, свободен как птица.
Дом был все тот же, никаких перемен я не заметил, а вот плодовые деревья выше крыши вымахали, широко раскинули свои ветви. Мы поднялись по встроенным в склон цементным ступеням, из раскрытой настежь двери пахнуло аппетитными запахами. Все говорило о том, что меня ждали, к встрече готовились.
Лайма занесла мой чемодан, а сама поехала в гараж поставить машину. Мы же сразу сели за стол, накрытый по-кавказски щедро.
— Прежде всего полагается выпить, — сказал Август, разливая по бокалам вино.
— Вино у нас свое, — пояснила Иона. — Врачи, правда, мужу пить не велят, печень больная, да разве он послушается...
— Врачей станешь слушать, от голода и жажды помрешь, — заметил Август. — На фронте чего только не ели и не пили... Помню, в горах даже одеколон довелось попробовать, и ничего, не помер. А ты говоришь — врачи... Ну, Роберт, с приездом, за встречу! Я уж не надеялся, что свидимся. Твое здоровье!
Вино оказалось превосходное.
— Да это, пожалуй, получше «Букета Абхазии», — от души похвалил я.
Август остался очень доволен, а Иона не без гордости пояснила:
— Он у нас в поселке считается лучшим виноделом. Все наперебой хвалят, пристают с расспросами...
— Так я и раскрою им секреты фирмы! — усмехнувшись, сказал Август. — Другое дело — в мастерских, там у меня секретов нет. Что умею я, должен уметь каждый...
Я успел заметить, что Августа с Ионой годы изменили мало. Правда, Август стал больше сутулиться, но все еще крепок и бодр. В волосах пробилась седина, на лбу морщин прибавилось. Как и я, он стал заметнее прихрамывать. Оно и понятно, с годами фронтовые раны о себе напоминают чаще и настойчивей.
Иона располнела, и у нее на висках появились серебряные пряди. Но смуглое лицо, как и десять лет назад, излучало покой, умиротворенность, что нередко встречаешь в людях, довольных своей судьбой и жизнью. Только о Лайме у меня не было ясного представления. Ее расспрашивать было неловко, и потому, пользуясь отсутствием Лаймы, повел о ней разговор с родителями. На мой вопрос Август ответил молчанием.
— Был у нее один доктор из приморского санатория, — со вздохом сказала Иона. — С завхозом наезжал к нам за фруктами, вот и познакомились, даже пожениться собирались. Куда там! Оказалось, он, стервец, у себя в санатории путается с отдыхающими бабенками. Дочь о том проведала, прогнала его в шею.
— И правильно сделала! — заключил Август. — Как говорили в старину: ни богу свечка, ни черту кочерга. Поначалу дочь переживала, но теперь-то все позади. Только ты ее ни о чем не расспрашивай, чтобы ран не бередить. Сам знаешь, как бывает, когда старую рану тронешь. А уж сердечные раны труднее всего заживают.
Дверь распахнулась, появилась Лайма.
— А, вы тут уже пируете! Приятного аппетита! Мама вчера зарезала самого жирного барана, — снимая в прихожей пальто, рассказывала Лайма. — Только ведь вы, товарищ Роберт, наверно, не очень уважаете баранину. Мне отец рассказывал, у вас в Латвии овец почти нет. Климат, что ли, неподходящий, копытка их косит... — уже подсев к столу и сама себе наливая вина, продолжала Лайма. — Но из чего ж вы тогда шашлыки себе делаете?
— Если нет баранины, сгодится и свинина. — ответил я.