УПУСТИЛИ ЧЕЛОВЕКА - Надежда Семеновна Григорович

Он прошел в садик и прилег на раскладушку, стаявшую в виноградной беседке. Ночь была по-осеннему прохладная, и звезды мерцали и переливались сквозь поредевшую листву виноградника тоже каким-то холодным, осенним светом.

«Прошло красное лето», — подумал с сожалением Сергей Васильевич и хотел закурить, но с досадой обнаружил, что трубку забыл дома.

В этот момент стукнула калитка, послышались шаги. Потом раздался мужской голос.

— Фу, тьма какая! — мужчина споткнулся.

— Осторожнее, я сейчас фонарь во дворе зажгу, — раздался голос Людмилы Петровны.

— Нет, нет, не зажигай огня, так посидим на крылечке, садись...

«На «ты» ее называет!..» — Ошеломленный Сергей Васильевич хотел встать, дать знать о своем присутствии, но тело его как бы оцепенело, а язык отнялся, и он лежал на раскладушке, вслушиваясь в густой, сразу ставший неприятным мужской голос.

— Чем же ты порадуешь меня, сестра?

«Да ведь эго ее брат! А я уж нивесть что подумал!» — обрадовался Сергей Васильевич, и у него готов был вырваться вздох облегчения.

Ответ Людмилы Петровны снова заставил его насторожиуься.

— Особенно радостного, брат Афанасий, пока ничего нет. Только вдовца Лебедева можно считать прочно пришедшим к Христу, а те две женщины, которых я приводила на моление, все еще во власти колебаний.

«Что такое? «Прочно пришедших к Христу», каких женщин и на какое моление она водила?..» — Сергей Васильевич затаил дыхание, напряженно вслушиваясь в тихо звучащие на крыльце голоса.

— И та девушка, с которой ты познакомилась у доски объявлений, тоже упорствует в неверии? — мрачно прогудел мужчина.

— Ее я приводила на моление, когда вы отсутствовали, брат Афанасий, когда ездили в соседнюю общину. Девушке не понравилось таинство хлебопреломления, то, что мы, причащаясь, пьем из общей чаши. Она мне потом сказала: «Это же распространение инфекции — пить из общей посуды. Я на такие моления ходить не буду».

— А я надеялся, что ты эту девушку не упустишь. Ее оставил любимый человек, женился на другой. Таких израненных жизнью легче приводить к господу, — заметил мужчина.

— Я тоже на это понадеялась и не учла того, что она медсестра. У них особенно развита чистоплотность, — прозвучал Мягкий, ласковый голос Людмилы Петровны.

«Так вот к кому я в лапы чуть не попался, — подумал, обливаясь холодным потом, Кондрашов. — Мягко стелила мне Людмила Петровна, да жестко спать пришлось бы. Такая милая женщина, а оказалась баптисткой-вербовщицей. И я, старый коммунист, бывший политработник, развесил уши, не распознал, кто она...»

— А скоро ли ты приведешь к Христу отставного моряка? — поинтересовался мужчина.

— С ним, брат Афанасий, я даже боюсь об этом заговорить. Безбожник он закоренелый и неисправимый.

— Так зачем же ты с ним время напрасно тратишь?

— Вот уж вовсе не напрасно трачу с ним время, — запальчиво возразила Людмила Петровна. — Вы разве не знаете, на каком он счету как общественник? Я им теперь, как щитом, заслоняюсь от всех врагов господа. Соседи меня ни во что ставили, сектанткой чуть в глаза не называли, а теперь, когда он ко мне стал ходить, здороваться со мной начали. Председатель домкома вызвал меня на беседу в домоуправление, видимо, кто-то сказал ему, что у меня в квартире несколько раз моление было. Но стоило мне сказать, что это клевета соседей и что я все свободное время провожу в обществе такого человека, как товарищ Кондрашов, председатель сразу же от меня отступился.

— Ну, а если он захочет, чтобы ты за него замуж пошла? — пробурчал мужчина.

— Вот тут я не знаю, как поступить. А дело идет к тому, что он вот-вот должен со мной объясниться. Я сама хотела с Вами посоветоваться, брат Афанасий, как быть.

— Может, когда женой станешь, то постепенно склонишь его к богу? Бывали ведь у нас такие случаи, — после долгого молчания прогудел мужчина. — Зайдем-ка, сестра Людмила, в комнату. Чайком меня напоишь. Что-то промерз на крыльце.

— Пойдемте, брат Афанасий... Свежо уже по ночам.

Стукнула дверь веранды, зажегся свет в окнах.

Кондрашов вскочил, стараясь неслышно ступать, прошел мимо крыльца, тихо открыл калитку и выбрался на улицу.

Отрубленные пальцы

1

Василий Кузьмич получил странное письмо от старого фронтового друга.

Дружба, возникшая под пулями в дни Великой Отечественной войны, не слабела с годами. И хотя друзья жили далеко один от другого: Василий Кузьмич — в Ленинграде, а Иван Митрофанович — в маленьком, утопающем в садах городке, неподалеку от Черного моря, они раз десять за год обменивались письмами.

Письма ленинградца Василия Кузьмича были более содержательны, потому что он зачастую подробно описывал другу события из жизни большого города. Любил Василий Кузьмич также исписать три-четыре страницы о сокровищах Эрмитажа и Русского музея, где он нередко бывал.

«Ну и здорово же ты все описываешь, Вися! Мы все твоими письмами зачитываемся. Особенно Нина. Она из них даже для школьного сочинения выписки делала. Вроде бы ты не рабочий человек с шершавыми ладонями, а писатель. Раздразнил ты мою дочку, так и рвется в Ленинград», — писал Иван Митрофанович.

Но так складывалась жизнь, что Иван Митрофанович никак не мог выбраться с дочерью в гости к другу. Частенько денег не хватало, ведь, кроме старших Николая И Нины, еще двое малышей, а зарплата кассира артели инвалидов была невелика. Потом начала болеть жена.

Вскоре материальное положение семьи улучшилось; сын Николай устроился бухгалтером в крупный совхоз неподалеку от их городка. С тех пор в письмах Иван Митрофанович часто рассказывал другу о сыне. Он с гордостью сообщал, как хорошо справляется Николай, несмотря на молодость, со своей ответственной работой, как не нахвалится им директор совхоза.

Василий Кузьмич радовался за друга и все собирался к нему в гости. За годы, прошедшие после окончания войны, Василий Кузьмич дважды его навестил, но ездил к нему один: оба раза его отпуск не совпал с отпуском жены.

Теплые края понравились Василию Кузьмичу. И часто потом в пронизывающие серые дни ленинградской осени он вспоминал, как в это же время ласково грело солнце в маленьком южном городке, как ярко алели за окном высокие канны и золотились виноградные кисти.

— Ноги разломило от сырости. Хорошо бы сейчас к Ване махнуть! — мечтательно говорил жене Василий Кузьмич.

И вдруг пришло известие о нечаянной-негаданной беде. Николай, старший сын друга, совершил растрату, его судили и дали восемь лет.

«Если бы ты знал, Вася,