Том 2. Рассказы - Жан Грива
На следующий день утром Хосе Росалес был на приеме у военного губернатора полковника Эспиносы и добился письменного приказа об освобождении Лорки. Оттуда Хосе тотчас направился к гражданскому губернатору Вальдесу и потребовал освобождения Лорки.
— Весьма сожалею, — ответил Вальдес, — но Гарсиа Лорки здесь больше нет. На рассвете его увезли в Виснар, так что, возможно, он уже расстрелян. — Потом добавил с ноткой угрозы в голосе: — А теперь подумаем, как нам поступить с твоим братом.
Вальдес имел в виду Луиса Росалеса, который, будучи фалангистом, укрыл в своем доме собрата по перу — Лорку. Но ведь он-то, Хосе, один из главарей фалангистов в Гранаде, свой человек для новой власти. «Что же все-таки происходит?» — сам себя спрашивал Хосе. До него не сразу дошло: идет борьба за власть, а потому, чтобы один возвысился, другой должен пасть. И Хосе пришел к выводу, что он утратил свое первоначальное влияние, что теперь важнейшие вопросы решают ставленники генерала Франко, назначенные им губернаторы. Когда нужно было расстреливать сторонников республики, городскую бедноту, местным фалангистам дали полную волю, а теперь...
Встревоженный грозящими брату Луису бедами, Хосе все еще топтался перед столом Вальдеса, с горечью сознавая, что бессилен что-либо сделать. И губернатор спросил:
— Что тебе еще нужно? Чего ты хочешь?
— Того, ради чего я пришел, — ответил Росалес. — Освободите Лорку.
— Тогда вот что я тебе скажу! — заговорил Вальдес. — Раз уж Руис Алонсо так обошелся с твоим дружком, подкарауль его где-нибудь за городом на большой дороге и пристрели. Я на это закрою глаза.
Хосе и в голову не могло прийти, что утверждение Вальдеса, будто Лорку увезли в Виснар на расстрел, — ложь. В тот момент Федерико все еще находился в резиденции губернатора, к тому же в одной из соседних комнат. И все же Вальдес тем самым выболтал план готовящегося преступления. Для приведения в исполнение этого плана недоставало лишь согласия генерала Кейпо де-Льяно. Разумеется, не для каждой казни требовалось одобрение генерала, а только в тех случаях, когда речь шла о людях выдающихся, таких, как Лорка. За арест подобного человека Вальдес ждал от шефа если не повышения, то хотя бы благодарности.
Получив согласие начальства, Вальдес приступил к выполнению плана. Вечером 16 августа Федерико Гарсиа Лорку вместе с другим арестованным, тореадором Галади, вывели из резиденции Вальдеса и повезли в расположенное в десяти километрах селение Виснар, где ежедневно без суда и следствия расстреливали арестованных.
В Виснаре автомобиль остановился у здания старой школы, известной под названием «Ла Колониа», здесь содержались обреченные на смерть. В этой импровизированной тюрьме поэт провел двое суток, все еще не веря в то, что его ждет. Он склонялся к мысли, что заброшенную школу собираются превратить в концлагерь и что в таком случае он сможет набрать из заключенных театральную труппу. Ему приходилось читать о подобных случаях в фашистских газетах, расхваливавших гитлеровские лагеря смерти. Лорка все еще мечтал, не понимая, что над этим, похожим на склеп зданием впору написать: «Оставь надежду, всяк сюда входящий!»
Часы тянулись медленно, словно обутые в свинец. Немытое зарешеченное окно не позволяло любоваться вольным миром. По ночам донимала бессонница. Скреблись мыши, грызли торчавшую из матраса солому. Воздух в тесной комнатенке тяжелый, дышалось с трудом. Дважды в день хромоногий надзиратель, словно больному-туберкулезнику, приносил по кружке козьего молока да по ломтю серого хлеба, как и все здесь, отдававшего гнилью.
Федерико захотелось послать о себе весть домой, и он попросил у хромого бумаги, карандаш, но тот словно воды в рот набрал. «Добрый день», — вот и все, что поэт от него ежедневно слышал.
Нервы у Федерико были взвинчены до предела. От сырых, заплесневелых стен веяло трупным холодом. Лишь в верхней части окна зиял выпавший из стекла треугольник, через который в темницу проникала струйка свежего воздуха. Временами ветер теребил запыленные нити паутины, растянутой по крестовине рамы. «Значит, здесь должно быть какое-то живое создание, хотя бы паук», — подумал Федерико, обнаружив в сетях несколько высохших мух.
А вот и он — огромный, длинноногий, важный, настоящий хозяин темницы, с крестообразной метой на круглой спине. Похоже, это и есть ядовитый паук-крестовик. Федерико встрепенулся от омерзения. Не к добру это, как и мыши, выползавшие из нор, шуршавшие в темноте соломой, и молчаливый хромоногий надзиратель, приносивший вонючую бурду и синеватое козье молоко. Все служило дурным предвестием. Вокруг ни малейших признаков жизни. А узкая комнатенка с зеленовато-серым потолком и черными крестами решетки похожа на склеп.
Интересно, чем сейчас заняты до́ма родные, о чем думают отец и мать, Кончита, Изабелла и младший, всегда замкнутый брат Франциско? Удалось ли разыскать тело Монтесино, похоронен ли он? И что стало с садовником, добряком Габриэлем? Не расстрелян ли и он, как Монтесино, у кладбищенских стен, и не ползают ли сейчас по его лицу такие же синие мухи, как те, что застряли в развешанных паучьих сетях?
Никто не мог ответить на эти вопросы. И тогда Федерико мысленно перенесся из Гранады в Мадрид. Что происходит там? Неужто исполнились его мрачные прорицания и улицы и площади Мадрида покрылись трупами? Нет, жителей Мадрида им не сломить. Стоило послушаться совета Пабло Неруды остаться в Мадриде. Вместе было бы легче жить и бороться. Тогда бы он не оказался в дурацком положении...
Потом Федерико вспомнил театр, Маргариту Ксиргу. Яркая актриса, талантливый режиссер, для него она была примером, чего способна достичь женщина, презревшая предрассудки католической церкви, мещанства. Федерико в душе обожал ее, но стеснялся ей признаться в своих чувствах и никогда не переходил грань деловых и дружеских отношений. Он был ей благодарен за то, что часть своего таланта она щедро отдавала Федерико, ставя на сцене его пьесы, играя в них главные роли.
Совершенно иначе, с более земными чувствами Федерико вспомнил другую женщину из театрального мира, молодую танцовщицу Энкарнасьон Лопес, прозванную Аргентиночкой. С ней он познакомился в свой