На капитанском мостике - Олег Константинович Селянкин
Радостный и в то же время грустный пришел домой Антон Петрович. Радовало то, что найден ключ к душе Морозова, а огорчало то, что пока действовал с помощью страха. Если работать одним кнутом, далеко не уедешь. Да и похоже это на метод Катальской.
В комнате был тот художественный беспорядок, по которому можно безошибочно узнать квартиру холостяка-одиночки. На письменном столе стопками громоздились учебники, конспекты и другие книги. Чернильница так с самого утра и стояла открытой. В углу, в тазике, лежала немытая посуда.
Антон Петрович снял шинель, подошел к столу. За что взяться? Заниматься не хотелось. Читать тоже. Глаза остановились на фотографии корабля. На нем плавал последние годы.
«Что-то там сейчас? — с грустью подумал Антон Петрович. — Большую приборку кончили, переоделись и на берег собираются… Что ж, а мы нагулялись и начнем приборку».
Антон Петрович осторожно смахнул с фотографии пыль, налил воды в кастрюльку и поставил ее на плитку. А теперь что делать? Не скоро вода согреется. Глаза медленно бредут по комнате, ощупывают каждую вещь. Вот взгляд остановился на телефоне, что прижался к тумбочке. Антон Петрович сразу просветлел, присел к аппарату и снял трубку. Ему долго не отвечали. Он хмурился, барабанил пальцами по коленке, дул на мембрану. Но вот брови разошлись, он согнулся над телефоном, прикрыл трубку ладонью, словно боялся, чтоб хоть одно его слово не пролетело мимо нее.
— Танюша?.. Здравствуй сегодня и еще долго-долго на радость мне! Как у тебя дела? Ничего не случилось?.. А почему ты со мной так официально разговариваешь?.. Народу много… А-а-а… Слушай, Танюша! Давай сегодня встретимся, а? Сижу я в своей конуре и такое у меня, ваш-бродь, настроение, что обругал бы кого, да один в комнате! Значит, еду, Танюша?.. Почему?.. Работы много… Да-а-а… Эх, Таня, Татьяна, Танюша моя! А как мне хочется увидеть тебя!.. С кем ты сейчас шепчешься?.. Товарищ один рядом?.. Ой, не соперник ли мой у тебя засиделся? Смотри, Танюша, я ведь ревнивый!.. Ну ладно, ладно. Я пошутил, а ты уж и рассердилась! Люблю я тебя, ну и чужу… И ты! Теперь я хоть горы сворочу!.. Подожди, Таня! А когда мы встретимся? Завтра?.. Потом договоримся… Ладно. Тебе виднее… До свидания, Танюша…
Трубка лежит на аппарате, а Антон Петрович все еще сидит у тумбочки. На лице грустная улыбка.
Глава шестая
— Значит, Петенька, зубрить приходится? Зубри, зубри. Авось толк выйдет… а бестолочь останется, — сказал Гена Грибков, присаживаясь на край стола, за которым сидел Морозов.
Петя ничего ему не ответил. Только его тонкие брови дрогнули и сошлись над переносицей.
— Прижал, значит, тебя Антон? — не унимался Гена. — Посидел он с тобой часок, поагитировал, и пропал казак Морозенко!.. Где твоя удаль былая и воля вольная? Променял ты их на книжки, тетрадки… Ты, случайно, в гальюн их с собой не берешь?
Внутри у Морозова все кипело. Обидно слышать такие слова от Гены, которого еще недавно считал своим другом, вместе с которым мечтал уйти из речного техникума в морское училище, но связываться с ним, особенно сейчас, когда до экзаменов остались считанные дни и так много нужно еще сделать, не хотелось. У Антона Петровича слово твердое. Чуть что — опозорит мать на весь колхоз. И так тошно, а тут еще Генка пристал. Уселся на стол и задирает.
— Скажи, берешь или нет? — не отставал Грибков, подмигивая и пододвигаясь ближе к Морозову.
И тут на помощь пришел Тропин. Он положил руку на плечо Гены и сказал:
— Отстань, Гриб, от него.
— А тебе какое дело? — огрызнулся Гена, сбрасывая его руку. — Тебя не спрашивают, ты и не всплясывай!
— Последний раз говорю: отстань!
— А ты кто такой? Что ты мне за указ? Или Антону пожалуешься? Пожалуйста! С полным нашим удовольствием! Нам к «фитилям» не привыкать! Тот не адмирал, кто на «губе» не сиживал! — нарочито небрежно ответил Гена. Его крутой затылок, покрытый редкими светлыми волосами, покраснел. — Да и выговора я даже не получу. Волчок скорее умрет, чем до этого допустит. Я чемпион техникума по лыжам, и если меня посадят, кто в соревнованиях участвовать будет? Ты? Тебе до меня еще тянуть и тянуть надо!
Последнее — чистейшая правда. Взыскания — «фитиля», как говорили учащиеся, пользуясь жаргоном матросов, Грибкову не дадут: военрук техникума Степан Яковлевич Волков горой стоял за любого физкультурника, а Грибков — чемпион техникума. Про него и говорить нечего. Тропин сам был в лыжной команде техникума, знал это лучше других. Он готов был сейчас броситься на Грибкова с кулаками, но с последнего в классе стола раздался приглушенный, еще ломающийся басок:
— Зачем Антона Петровича вмешивать? Сами загнем салазки, и все.
Гена резко обернулся, сверкнул черными глазами и… промолчал. За последним столом сидел Вася Мосалов. Приземистый, он был почти самым низкорослым не только в классе, но, пожалуй, во всем техникуме. Однако стоило хоть раз взглянуть на его крутую большую голову, от которой к плечам шел толстый столбик — шея, на выпуклую грудь, похожую на горб, чтобы пропала всякая охота связываться с ним. Но Гена промолчал по другой причине. Заговорил «Великий немой», как называли в классе Мосалова, а это что-нибудь да значит.
Не по годам сильный Мосалов был на редкость флегматичным. Еще на первом курсе многие соученики пытались шутками вывести его из терпения, но потом махнули рукой.
— Скорее Кама вспять потечет, чем Васька разозлится, — объявил кто-то.
А прошлым летом сам Гена Грибков был свидетелем такого случая. Тогда они всем классом сдавали нормы по плаванию на значок ГТО. Мосалов увлекался тяжелой атлетикой, был влюблен в штангу и гири, а плавал неважно. Поэтому ему предложили плыть не на скорость, а на время. Он согласился. Плыл он последним. Над поверхностью воды чуть виднелась его круглая, как шар, голова. Все уже закончили дистанцию и, развалившись на бревнах гавани, вдоль которой плыл Вася Мосалов, наблюдали за ним, шутками подбадривая товарища. До финиша оставалось метров десять. Вдруг Мосалов повернул к товарищам широкое лицо и сказал своим обычным, спокойным, даже немного сонным голосом:
— Ребята, тону.
Ему не поверили и ответили