Мир рушится - Абульгасан Алибаба оглы Алекперзаде
— Мать! Скоро из нашей лачуги переселяться будем!
Чимназ, всю ночь не сомкнувшая глаз, выглядела бледной, однако бледность шла к ее сединам и оттеняла черноту глаз и бровей.
Хорошая хозяйка, каким бы прибранным и чистым ни был ее дом, всегда найдет себе работу: что-то помыть, постирать, поштопать; Такой хозяйкой была и Чимназ-арвад. Эта не знавшая усталости женщина не успевала подмести пол и вынести мусор, как снова возвращалась в комнату и окидывала ее придирчивым взглядом в поисках пыли в углах, на подоконнике, у порога. И сейчас, то ли она действительно не расслышала Вейиса, то ли притворилась, но промолчала, и Вейис вынужден был — кто его только за язык тянул? — повторить:
— Мать, говорю, собирайся переезжать в богатый дом.
— Когда это ты успел построить дом, а, Вейис? Что-то я его не видела.
Пожалуй, было бы разумнее Вейису повернуться на бок и уснуть. Ну о чем говорить с ней, когда она вчера ночью ничего не приняла от Зейнала? И теперь притворяется непонятливой!
Просто мать ничего не смыслит в революции! И Вейис не удержался:
— Не видела, скоро увидишь! Мы переедем в дом Гаджи Таги.
Сказал и почувствовал гневный взгляд матери. Стараясь переменить разговор, он показал рукой на верх одеяла и коричневый чехол мутаки, окрашенный в прошлом году краской из ореховой скорлупы:
— Неужели не могла взять хоть несколько метров материи, чтобы обновить эти верхи?
— Разве ты купил и я не взяла? Что-то не помню! Ах да, ты, верно, говоришь о награбленных разбойниками товарах.
— Что-о? — вскочил с постели Вейис. — Какие такие «награбленные»? Кто «разбойники»? — разгорячился он. — Ты что, не могла взять сыну хотя бы на рубашку? Гляди! Вся в заплатах! Живого места нет! Революцию делаю и одной рубашки не стою, да?
Вейис разошелся не на шутку, от возмущения он весь дрожал.
Чимназ подошла к сыну, села на земляной пол, прислонилась к мутаке и с хитроватой улыбкой спросила:
— А ты, сынок, разве купил и послал мне что-нибудь на рубашку? Вот что, — твердо отрезала она, решившись положить конец разговору, — я не могу сшить тебе рубашку из награбленного. Помни это!
— Опять заладила свое: «грабеж», «грабеж»… — Вейис поднялся и натянул на себя брюки. — Ты, вижу, решила доконать меня! — Он прислонился к стене и стал натягивать на ноги дырявые шерстяные носки. — Никто ничего не грабил, все богатства заработаны нами. Батраками и ткачами созданы! И мы только отбираем, пойми, отбираем то, что принадлежит нам. Ясно?
Мать спокойно, не спеша, спросила:
— Богатства, говоришь, всем людям, всему народу принадлежат, да? — Чимназ положила руку на плечо сыну и мягко добавила: — А почему ты в Аллахгулу стрелял, когда он грабил магазин Гаджи Таги? Разве он не бедняк?
Вейис удивился. Мать была права. Он не знал, что ответить.
— Народное добро, — продолжала Чимназ-арвад, — должен делить сам народ руками старшего, по порядку и закону!
— Пойми, это же революция! А когда революция, все может быть!..
— И неразбериха? И разбой? Ни тебе старшего, ни тебе порядка?.. Кто раньше проснулся, тот и старший? Кто успел, тот и ограбил? Так, что ли? Отвечай!
Вейис вконец растерялся.
— Почему так говоришь? Разве мы не избрали революционный комитет?
— Как же, избрали! Видела я, как тебя старшим избрали! — Чимназ усмехнулась. — Женщины вот говорят, что ты взял в руку карандаш и на стене какие-то черточки нарисовал… У нас в поселке старшим должен быть знающий человек, грамотный! А вы? Только и можете, что магазины грабить. До чего мы дожили — возница Чиниш, и тот в старшие лезет!
— А при чем тут Чиниш?
— Как при чем? Оба вы одного барана рога! И его голова пуста и…
— И моя, да? Ну, договаривай!.. Клянусь прахом отца, и Амина так говорит! Что ж — пойди к Гамзе и по душам поговори с Аминой! Вволю, досыта!..
Хлопнув дверью, Вейис вышел, но тут же вернулся, вытащил из-под мутаки револьвер, подвязал к поясу, надел на руку красную повязку и, не глядя на мать, молча двинулся к выходу.
— Подожди! — бросила вдогонку Чимназ-арвад, но Вейис даже не оглянулся.
Мать посмотрела вслед сыну, потом убрала и сложила в нишу постель. Долго глядела она на полотно, которое припасла на случай своей смерти, и тяжко вздохнула. У какой хорошей, запасливой хозяйки не хранится полотно на саван? Чимназ-арвад решилась было пожертвовать этим полотном и сшить новую рубашку сыну, но раздумала: уж очень долго копила она честно заработанные деньги, отказывая себе во всем, чтобы запастись полотном на саван… Сошьешь рубашку, и люди подумают, что из награбленного сшита.
Чимназ достала пахнувший выстиранным бельем сверток, в котором хранилось тряпье. «Разве можно что-нибудь сшить из этих лоскутков?» — перебирая тряпье, подумала она.
Старая женщина беспомощно оглядела комнату, в которой ничего, кроме чистоты, не было. «Сорок лет работаем, а все одна пустота! Бедный Вейис… Я напрасно ругала тебя!» Да и как только у нее язык повернулся сравнить своего сына с Аллахгулу и Чинишом? Если бы Вейис был таким, как они, чего бы только он не послал домой из награбленного добра! И потом — Вейис вынужден был открыть стрельбу по Аллахгулу. Не стреляй первым Аллахгулу, не стал бы и Вейис стрелять! И в кого? В Аллахгулу, с которым его роднила давняя дружба; они ведь и куска хлеба друг без друга не ели!.. И почему Чимназ упрекнула сына в необразованности, в том, что ни писать он не умеет, ни читать? Разве в этом вина Вейиса?
Чимназ принялась вновь прибирать в комнате, чтобы заняться хоть каким-нибудь делом и забыть неприятный разговор с сыном. Но как нарочно, в руки ей попадались вещи, так или иначе напоминавшие о тяжком труде и муках, которые выпали на долю Вейиса. Длинная, как кишка, веревка, секач, рваный архалук — вот и все «богатство» сына, которое видела мать ежедневно и ежечасно свыше двадцати лет. Приходя домой с фабрики, Вейис, превозмогая усталость, надевал рваный архалук, перекидывал через спину веревку, вешал на ремень секач и, второпях жуя ячменный хлеб, отправлялся в лес за дровами, чтобы от их продажи выручить жалкие гроши на прокорм семьи. И вот теперь, когда Вейис радовался, как ребенок, тому, что власть перешла в руки бедняков и у них появилась возможность жить по-человечески, мать, вместо того чтобы разделить эту радость с сыном, отчитала его. Эта мысль больно уколола ее сердце. Нет, она не выдержит, ей так тяжело, что надо с