Гранатовый цвет - Владимир Степанович Возовиков

И вот очередной вылет. Внизу — подернутые сизой дымкой пятна зеленых оазисов, рассыпанные кирпичики строений, причудливые линии дувалов. Вздымаются лобастые серые сопки, змеятся в падях сухие русла и едва различимые ленточки дорог, близко плывут громады обнаженных хребтов, и снова — зеленые пятна оазисов в долинах, огражденных неровными сухими хребтами. Вошли в район, где винтокрылые машины неоднократно подвергались обстрелу. Пилоты усилили внимание, всматриваясь в серо-желтые гребни и тени распадков. Уже хребты оставались позади, неровный склон в полосках и пятнах теней словно проваливался и впереди расстилалась новая долина, когда Белицкий услышал в наушниках тревожный голос летчика-штурмана Олега Тувальского:
— Командир! Внизу, слева…
— Вижу! — коротко ответил Белицкий.
Едва различимые в солнечном воздухе огненные искорки стремительно вырывались из затененного распадка на склоне горы и неслись к растянутому строю машин. Бил крупнокалиберный зенитный пулемет. А вот еще одна цепочка огненных капелек, словно вытягивающихся в полете. Значит, есть и второй. Вспышек пулеметных выстрелов Белицкий не видел, но позиции душманских зенитчиков он безошибочно угадывал по направлению трасс, и так отчетливо представились бородатые люди в грязных чалмах, с воровской суетливостью орудующие возле зенитных установок, что даже зубами скрипнул. Целят по транспортным машинам, подонки. И мишень покрупнее, и маневрировать с грузом большому вертолету тяжело. А ведь знают, что на этих машинах возят керосин для кишлаков, лишенных электричества, бензин для автомобилей, муку, сахар, крупу для голодных, медикаменты для больных, книги для школьников. Да что говорить! Тот, кто способен подсунуть мину в детский кинотеатр, конечно, недрогнувшей рукой направит ракету или пулеметную очередь в пролетающую машину, даже с пассажирами на борту.
— Гадючье гнездо! — голос старшего лейтенанта Олега Галинского, борттехника экипажа, выдавал едва сдержанную ярость. — Почти каждый раз здесь стреляют. Раздавят ли это логово когда-нибудь?
— Непременно, Олежек, — отозвался Белицкий. — Уж в этом-то можно не сомневаться.
— Будем надеяться, — буркнул Тувальский. — Только боюсь, как бы они до того не приземлили тут нашу машину с пассажирами.
Хотя зенитные трассы прошли сквозь строй транспортных машин, на этот раз, кажется, обошлось. А разреженный воздух словно выгорал от солнечных лучей и близости раскаленных каменных громад — Белицкий чувствовал это по трудному дыханию двигателя своей «восьмерки». Впрочем, запас силенок у нее пока еще немалый, можно бы уйти и повыше, но как себя чувствуют тяжелые «шестые»? Их моторы, правда, мощней, но ведь и загружены под потолок.
Внизу теперь тянулась горная долина, на покатом дне ее там и тут — обширные пятна «зеленки», противоположный склон горы уступами поднимался вверх, на узких террасах зеленели молодые посевы, бахчи и виноградники, золотились созревающие хлеба. Глаза пилотов примечали перестоявшие поля, от вида их росла тревога в душе. Сколь драгоценна земля в горном краю, сколь велики крестьянские труды, затраченные на то, чтобы горные террасы стали плодородными полями, чтобы орошала их влага, чтобы вырос на них хлеб, и сколь расточительна война, в одночасье уничтожающая труды десятилетий! Почему в пору страды не видно людей на террасах? Где хозяева несжатых полей? Уведены в басмаческие банды? Убиты? Ушли в города? А может, попрятались, пока солдаты изгоняют пришлых бандитов? Под гул винтов приходили на память строчки Некрасова: «Только не сжата полоска одна, грустную думу наводит она…» Если б только грусть навевали эти перестоялые полоски хлебов на горных террасах! Здесь смотреть надо в оба…
«Шестерка», летящая в середине колонны, дала просадку внезапно, и сразу стало заметно, как тяжела она и громоздка в сравнении с маневренными «восьмерками». Тревожный голос прозвучал в эфире:
— Я — Двадцать шестой! Двигатель дает сбои. Возможно повреждение. Иду на вынужденную!
Командир отряда еще не ответил, когда в эфире послышался голос Белицкого:
— Я — Двенадцатый! Двадцать шестого беру на себя!
— Понял тебя, Двенадцатый, — отозвался ровным голосом командир. — Спасибо.
«Спасибо» — это значит: верю, что ты не только не оставишь в беде друзей — такое у нас просто немыслимо! — ты сумеешь помочь им лучше, чем кто-либо другой. Здесь, в Афганистане, добровольцев на опасные дела всегда хватает, но первоочередное право дается тем, кто действительно способен выполнить задачу с наименьшими потерями, а лучше — без потерь.
Аварийный вертолет продолжал лететь общим курсом, но летел он по отлогой кривой, все время снижаясь и отставая от строя товарищей. Белицкий неотступно следовал за ним, держась сбоку и выше. Он уже отметил про себя: аварию терпела «керосинка»— машина с тремя тоннами горючего на борту, поистине бесценного теперь в отдаленных кишлаках. Но и горючее, и сама машина теряли всякую ценность в сравнении с жизнями товарищей, которым грозила нешуточная опасность — неизвестно еще, где и как произойдет посадка. С тоннами горючки шутить не приходится.
Безмолвная, словно затаившаяся, бежала внизу долина, бесформенные пятна «зеленки» разрастались — до чего они безобидны на взгляд, платановые и тополевые кущи, сулящие тень и прохладу! Что же все-таки с двигателем «шестерки» — вражеское попадание или усталость от зноя и разреженного воздуха? А может быть, то и другое вместе? В этом случае остается надежда, что вблизи земли двигатель обретет новое дыхание и удастся дотянуть до цели, хотя бы и в облет горного хребта.
Однако очень скоро он понял: вынужденной посадки не миновать. Винтокрылый отряд скрылся за хребтом, над долиной тянули теперь только две машины. Белицкий вдруг пережил чувство раненой птицы, отставшей от своей стаи. Но было оно мгновенным— все внимание его сосредоточилось на «двадцать шестом».
— Постарайся перетянуть «зеленку», — подсказывал он командиру аварийного вертолета. — Там есть подходящая площадка. А дотянешь до террасы, хотя бы нижней, — будет просто отлично!
Отлично не будет при самой удачной посадке — это Белицкий знал. И все же, по-человечески рассчитывая на лучшее, он не подозревал, что впереди — наихудшее: они тянули в самое логово душманов.
Земля набегала все быстрее, и, как ни старался «двадцать шестой», перепрыгнуть «зеленку» ему не удалось. Белицкий даже дыхание затаил, когда могучие винты транспортника срубили деревья, и машина тяжело ударилась, о землю, проползла еще несколько метров. Не было ни взрыва, ни пожара, даже винты уцелели: они еще вращались, когда он, проходя над «шестеркой» в каких-нибудь пятидесяти метрах, видя, как ветер от его винтов треплет древесные