На капитанском мостике - Олег Константинович Селянкин
Наконец дверь учительской открылась, и в нее, сияя улыбкой, вошел Федор Алексеевич Шипунов. Они познакомились еще в то время, когда Антон Петрович был капитаном парохода, и теперь Шипунов на правах старого знакомого подошел, протянул руку и сказал:
— Уж как я рад, Антон Петрович, что мы с тобой теперь вместе работать будем! Чуть что — как на отца родного надейся: всегда выручу!
Широкое лицо и голова, подернутая сединой, очень близко, почти около плеча Антона Петровича, словно напрашивается Шипунов на то, чтобы его обняли в порыве благодарности.
— Спасибо, Федор Алексеевич… Трудновато мне будет, — сказал Антон Петрович, искренне отвечая на рукопожатие.
— А это само собой! — охотно согласился Шипунов, и лицо его сразу стало озабоченным. — Главное — контакт установить! Не будет контакта, тогда… — Федор Алексеевич тяжело вздохнул, зажмурил глаза и всем своим видом показал, как плохо будет, если это случится.
— С кем контакт? С учащимися?
— С ними само собой… И вообще, — многозначительно подмигнув, добавил Шипунов. — Поддерживать нам друг друга надо, вот что, — доверительно зашептал он, поглядывая на дверь. — Есть у нас некий Серегин. Берегись его. Склочник первой статьи!
Начали собираться преподаватели, и разговор пришлось прекратить. Всех их Шипунов встречал одинаковой улыбкой, бросал какую-нибудь шутку и изредка поглядывал на Антона Петровича, словно хотел узнать, замечает ли он, что у Федора Алексеевича контакт со всеми установлен.
Особенно тяжелыми для Антона Петровича были первые два урока. Он все время боялся, что упустит какой-либо мелкий вопрос, растеряется и тогда с первого же дня зарекомендует себя плохим преподавателем. Ему казалось, что учащиеся только и ждут этого момента, чтобы презрительно фыркнуть и поднять его на смех. Потом стало легче, но скованность не исчезла до конца занятий. После уроков он чувствовал себя разбитым, и устало, теперь уже без стеснения, сел в учительской на диван. Потянулся в карман за носовым платком, чтобы вытереть влажный лоб, и отдернул руку: во время уроков он столько раз вытирал платком лицо, что теперь платок был мокрым, словно после стирки.
— Первый раз сегодня занимались? — услышал он голос за спиной и оглянулся. В углу сидел мужчина примерно его лет и внимательно смотрел на него. Взгляд его голубых глаз был чист, серьезен, и стало ясно, что он задал не праздный вопрос, а по-настоящему интересуется новым преподавателем.
— Первый.
— Тогда все понятно. Все мы после своих первых уроков так себя чувствовали… Давайте знакомиться. Серегин.
Так вот он каков, склочник первой статьи, о котором говорил Шипунов!.. Высокий и широкий лоб, волнистые волосы, небрежно зачесанные к затылку, широкая выпуклая грудь. Китель тщательно подогнан по фигуре, и брюки так выутюжены, словно на парад собрался.
Они разговорились, и Антон Петрович невольно отметил, что с Серегиным ему беседовать интереснее и легче, чем с Шипуновым. Серегин в своих суждениях был прямолинеен, порой резок, грубоват, но в правильности его основных мыслей сомневаться не приходилось.
— Только избегайте компромиссов со своей совестью. Не играйте с ней в прятки. Вы хорошо знаете свои предметы или через пень-колоду? Можете ночью ответить на любой вопрос программы? — допытывался Серегин.
— Конечно, знаю, — даже немного обиделся Антон Петрович. — Сколько матросов и офицеров через мои руки прошло…
— А без конспекта читать можете?
— Я так и делаю…
— Так какого же черта вы из себя институтку корчите? — почти крикнул Серегин, пододвигаясь вместе со стулом. — Считайте, что вы приняли новую часть и теперь обязаны изучить и обучить личный состав!
После этой простой товарищеской беседы Антон Петрович почувствовал себя увереннее. Действительно, разве мало матросов пришлось ему обучить за годы службы? И на классное собрание он шел уже без прежнего волнения. Вернее, он волновался, но иначе. Нервы его были напряжены, как пружины, но исчезла боязнь ошибки. Класс встретил его стуком отодвигаемых стульев и шарканьем ног.
— Здравствуйте, товарищи, — сказал Антон Петрович и замер, словно перед строем. И от этого привычного положения всего тела, от звука своего голоса, ставшего вдруг командирским, он окончательно успокоился и смотрел на воспитанников так же, как смотрел бы на своих матросов. Вон стоит парень лет девятнадцати. Над верхней губой тонкая полоска усов. Их длинные кончики кокетливо загнуты колечками. Он скособочился, опирается рукой на стол, и вся его фигура, выражение лица так и говорят, что надоели ему эти формальности, и сейчас он делает одолжение преподавателю. «Интересный типок», — подумал Антон Петрович.
У Семена глаза горят, так и брызжут смехом! Выпятил грудь, как молодой петушок. Только не кукарекает. Придется поговорить с ним основательно.
Собрание длилось минут пятнадцать. Антон Петрович представился, коротенько рассказал о себе, спросил, какие есть вопросы, пожелания и распустил класс. А что он еще мог сделать? Учащиеся только рассматривали его и на все вопросы отмалчивались.
Так Антон Петрович начал свою работу, и дни замелькали. Составление конспекта, планов учебной и воспитательной работы отнимало так много времени, что он за месяц ни разу не смог вырваться в родной поселок, хотя мать через Семена упрекала за то, что не приезжает. Но угнетало и тревожило его не это. На уроках он уже чувствовал себя уверенно, спокойно и по некоторым признакам понял, что учащиеся всех курсов довольны им. А вот со своим собственным классом взаимоотношения не налаживались. Ребята слушались его, внешне все было благополучно, почти месяц не было ни грубых нарушений дисциплины, ни плохих оценок, а потом посыпалось. Словно подменили людей. Однажды даже сам Антон Петрович выставил за день пять двоек, и количество их росло с каждым днем. Антон Петрович на каждом классном собрании говорил об успеваемости, отчитывал двоечников, но они отмалчивались, и было понятно, что они думают примерно так: «Говори, говори. За то тебе и деньги платят. Слыхали мы подобные песенки!»
Потом случилась неприятность с тем самым парнем, который привлек внимание еще на первом собрании. Однажды вечером Антон Петрович, уставший от занятий и непрерывных поисков путей к сердцам юношей, решил прогуляться по берегу Камы, не по дорожкам скверов, а у самой воды, чтобы слышать ее перешептывание, чтобы чувствовать запах сырой древесины. Здесь он увидел Уткина. Тот, заметно пьяно покачиваясь, шел ему навстречу, потом резко свернул к кромке воды и уселся на бревно.
— Уткин,