На капитанском мостике - Олег Константинович Селянкин
— Рыбачу, — ответил тот, чуть повернув голову.
В руке у него был шнурок, конец которого полоскался в реке. Ложь была настолько явной и наглой, что Антон Петрович растерялся, не нашел нужных слов, повернулся и ушел. На другой день он вызвал к себе Уткина. Тот стоял перед ним, упершись взглядом в его плечо, отрицал факт выпивки и твердил одно:
— Что и порыбачить уж нельзя?
— Там и рыбы нет!
— А я в прошлом году поймал.
Так ничего и не добился Антон Петрович. Уткин ушел с видом невинно пострадавшего, оскорбленного юноши. Пробовал Антон Петрович говорить об Уткине с другими студентами, но оказалось, что никто вчера не видел Уткина, и вообще никто не может сказать о нем ничего плохого.
— Контакт, Антон Петрович, контакт нужен! — сказал Шипунов, когда Антон Петрович рассказал ему о случившемся. — Не прижимай ты их двойками. Ведь не морских штурманов готовим… Да и зачем тебе эту кашу с Уткиным заваривать? Кто, кроме тебя, знает об этом? Никто… Только на свою шею лишние неприятности заработаешь. Плюнь на все! Свое здоровье дороже.
Глава вторая
В безоблачной синеве давно отзвенели жаворонки, смолк посвист крыльев птиц, летевших на юг, опали листья с деревьев, и лишь на кустах сирени, стоящих под окнами, кое-где виднелись сморщенные зеленые трубочки. Прошла пора моросящих, казалось бы бесконечных дождей. Холодный, северный ветер гонит по небу плотные серые тучи, а вслед за ними ползет и зима, с каждым днем все больше и больше расширяя свои владения.
Сюда, на берега Камы, она еще не пришла. Пусть земля и покрылась твердой коркой, но зимы еще нет. Здесь глубокая осень. Каждый встречает ее по-своему. Незадачливый председатель колхоза со страхом смотрит на черные поля, где ветер треплет увядшую картофельную ботву; некоторые школьники, тяжело вздыхая, подсчитывают, сколько дней осталось до того времени, когда вновь можно будет спрятать учебники и убежать в лес или на реку. Другие же рады осени. На большом заводе уже составляется телеграмма, в которой говорится о досрочном выполнении годового плана; в колхозе-миллионере планируют, сколько зерна будет получено с одного гектара в новом году; студент-заочник смотрит на календарь и думает о том, что и этот учебный год, как и предыдущий, пролетит незаметно.
Мария Герасимовна тоже рада. Для нее осень — не просто время года, ограниченное определенными месяцами, а тот долгожданный срок, когда под родную крышу собирается вся семья.
Осень! Плывет по Каме сало, и торопливо, спеша укрыться от него, бегут в затоны последние запоздавшие пароходы. Шумно стало в маленьком поселке, ожил и домик Марии Герасимовны. Вчера пришел в затон «Настойчивый», на котором плавает капитаном ее муж Петр Васильевич Некрасов.
Все лето Мария Герасимовна жила одна. Высокая, с двумя седыми прядями в черных волосах, она бесшумно ходила по дому, вытирала пыль, мыла чистые крашеные полы, копошилась в огороде да изредка, когда к пристани подходил пароход мужа, спешила на берег, чтобы хоть несколько минут посмотреть на своего «старика» (так она в разговоре с другими называла Петра Васильевича), перекинуться с ним парой слов, сунуть в его сильные, жилистые руки сверток чистого белья. И опять — одна.
Все военные годы Мария Герасимовна плавала на пароходе простым матросом вместе с мужем, научилась крепить концы, буксир, швабрить палубу и думала, что навсегда распростилась со своим домом и огородом, что так и будет плавать со своим «стариком», но как только начали возвращаться в речной флот демобилизованные, Петр Васильевич сказал:
— Собирайся, Маня. Домой пора.
Пробовала Мария Герасимовна возражать, доказывала, что она и здесь пользу приносит, да разве Петра Васильевича переспоришь? Глянул он, серыми стали его голубые глаза, и замолчала Мария Герасимовна. Только и посмела украдкой, чтобы муж не заметил, несколько раз вытереть нос углом головного платка.
— Ты, Маня, не думай, что я тебя как плохого матроса списываю, — сказал Петр Васильевич, высаживая ее на берег в родном поселке. — Работаешь ты — дай бог каждому. Глубже смотреть надо!.. Глядя на капитана, и матросы семьи на пароход тащат. Порядок это? Тут человек весь делу должен отдаться, а у иного голова другим забита!.. С тебя начну, другими кончу.
С тех пор и жила Мария Герасимовна в своем домике. Стоял он на высоком обрыве (как и большинство домов поселка), и из его окон была видна Кама, ласковая, манящая в летние дни, хмурая, грозная перед ледоставом. Домик маленький. Две комнаты и кухня. В одной из них несколько лет назад жили сыновья, а в другой — Мария Герасимовна с Петром Васильевичем. Не было в комнатах дорогой мебели, богатых ковров и больших зеркал. Простые чистые половики лежали на полу, прочные столы и стулья стояли в комнатах. На стенах висело множество фотографий. Одни из них стали пестрыми, сохранив навсегда следы нашествия мух, а другие были как новые. Словно вчера их повесили. И это тоже не случайно. На первых — семейное прошлое, на вторых — сегодняшний день. Здесь и сыновья, и она с ними, и сам Петр Васильевич с орденом Ленина на груди. К этим фотокарточкам чаще подходила Мария Герасимовна в дни одиночества, их она особенно берегла. Села пылинка — Мария Герасимовна тут как тут с тряпочкой.
Все здесь прочно, все стоит на своих местах и нет ничего лишнего. Только передний угол являлся некоторое время яблоком раздора в семье. Там распластал свои крылья иконостас. Правда, лампадка перед ним не зажигалась уже более двадцати лет, но он висел. Много боев со своими «мужиками» выдержала Мария Герасимовна, много слез пролила и добилась своего: муж и сыновья махнули на нее рукой, перестали замечать постные лица святых. Один Антон позволял себе иногда неуместные шутки. Вот и сейчас, едва вошел в комнату, повесил свою фуражку под самым иконостасом, словно нет для нее вешалки. Почти два месяца не виделись, нет чтобы обнять мать, а он опять за свои шутки… Мария Герасимовна вздохнула и молча перевесила фуражку. Стоит ли слова тратить понапрасну? Ответ Антона известен заранее.
«Прости, мама, — скажет он. — Задумался, гляжу, а тут такая занятная штуковина без пользы пропадает».
Да и приехал-то он сегодня, как