Михаил Булгаков - «Мой бедный, бедный мастер…»

О реальной смерти барона Штейгера Булгаков мог узнать 20 декабря 1937 г. В этот день в прессе был опубликован приговор Военной коллегии Верховного суда СССР по делу об измене Родине и шпионаже в пользу одного из иностранных государств. Обвинялись А. С. Енукидзе, Л. М. Карахан, другие высокопоставленные лица и… Б. С. Штейгер. Все были приговорены к расстрелу. Сообщалось, что приговор приведен в исполнение.

Небезызвестный М. П. Фриновский, первый заместитель наркома внутренних дел Н. И. Ежова, предварил в «Правде» приговор Военной коллегии поясняющей заметкой, в которой о Штейгере было сказано так: «Б. Штейгер — бывший барон, обманным путем при содействии врагов народа проникший на советскую службу,— наймит иностранной разведки. С 1918 г. Штейгер вел активную шпионскую работу».

После столь трагической развязки у писателя была возможность изменить свое суровое решение, ибо основная работа над романом была еще впереди. Но Булгаков оставил свой «приговор» в силе, изменив лишь способ смертной казни: вместо ножа барон получил пулю. Нож писатель припас для Иуды Искариота.

Впрочем, некоторые исследователи полагают, что прототипами барона фон-Майзена (фон Майгель — в последней редакции) могли быть и другие личности. Представляет интерес мнение М. Золотоносова, который считает, что за образом фон Майгеля скрывается известный в те годы литературовед М. Г. Майзель. «В сочинениях… М. Г. Майзеля,— пишет М. Золотоносов,— Булгаков неизменно характеризовался как представитель „новобуржуазного направления“, художественного „шульгинизма“. Именно М. Г. Майзель использовал применительно к Булгакову слово „апология“ („апология чистой белогвардейщины“)… Возможно, что писатель что-то знал о доносительстве (в прямом смысле слова) Майзеля, если назначил на роль доносчика именно его… Знал, вероятно, Булгаков и об аресте Майзеля в период „большого террора“ (убит 4 ноября 1937 г.)».

Не исключено, что в бароне фон-Майзене (фон Майгеле) нашли отражение черты нескольких ненавистных писателю лиц.

…комната преобразилась в гостиную.— Уже в этих преображениях просматривается будущий «Великий бал у сатаны».

…барон Маргарите был известен…— Еще одно свидетельство, подтверждающее, что прототипом фон-Майзена был Б. С. Штейгер, как, впрочем, и замечание, что «деток никогда у барона не было».

…милый барон, скажите…— Отточие авторское.

Видимо, в вопросе Воланда подразумевался интерес к «специальности» барона. Далее часть текста уничтожена.

…и еще раз все преобра…— В этом месте вырван лист с текстом.

— А за…— Обрыв текста.

Тут Фие…— И вновь обрыв текста, в котором описывалось вызволение поэта из мест не столь отдаленных.

Весь в грязи, руки изранены…— В последующих редакциях мастер появляется не из заключения, а из психиатрической лечебницы.

…у дверей торгсина…— В начале 30-х гг. были открыты специальные магазины для торговли на иностранную валюту, боны, драгоценности. Торгсин — аббревиатура, означающая «торговля с иностранцами», от разговорного сокращения названия Всесоюзного объединения по торговле с иностранцами. Булгаковы иногда пользовались этими магазинами. Вот некоторые записи из дневника Е. С. Булгаковой. 29 марта 1935 г.: «Во время нашего отсутствия принесли конверт из американского посольства. Приглашает нас посол на 23 апреля. Приписка внизу золотообрезного картона: фрак или черный пиджак. Надо будет заказать М. А. черный костюм, у него нет. Какой уж фрак». Запись следующего дня: «Сегодня с М. А. … пошли в Торгсин. Купили английскую хорошую материю по восемь рублей золотом метр. Приказчик уверял — фрачный материал… Купили черные туфли, черные шелковые носки». Так что Булгаков описывал торгсины «с натуры».

…крича: «Пожар!» — Этот фрагмент текста Булгаков писал 1 февраля 1934 г. А вот что произошло за несколько дней до этого. Запись Елены Сергеевны от 23 января 1934 г.:

«Ну и ночь была. М. А. нездоровилось. Он лежа диктовал мне главу из романа — пожар в Берлиозовой квартире. Диктовка закончилась во втором часу ночи. Я пошла в кухню — насчет ужина, Маша стирала. Была злая и очень рванула таз с керосинки, та полетела со стола, в угол, где стоял бидон и четверть с керосином — не закрытые. Вспыхнул огонь. Я закричала: „Миша!!“ Он, как был, в одной рубахе, босой, примчался и застал уже кухню в огне. Эта идиотка Маша не хотела выходить из кухни, так как у нее в подушке были зашиты деньги!..

Я разбудила Сережку, одела его и вывела во двор, вернее — выставила окно и выпрыгнула, и взяла его. Потом вернулась домой. М. А., стоя по щиколотки в воде, с обожженными руками и волосами, бросал на огонь все, что мог: одеяла, подушки и все выстиранное белье. В конце концов он остановил пожар. Но был момент, когда и у него поколебалась уверенность и он крикнул мне: „Вызывай пожарных!“

Пожарные приехали, когда дело было кончено. С ними — милиция. Составили протокол. Пожарные предлагали: давайте из шланга польем всю квартиру! Миша, прижимая руку к груди, отказывался».

Ленинград, июль, 1934 г.— Перерыв в работе над романом оказался вынужденным. Переезд на новую квартиру, болезнь Елены Сергеевны, срочная работа над комедией «Блаженство», а затем — подготовка к поездке за границу — все это заставило Булгакова отложить рукопись романа о дьяволе до лучших времен. Возобновил он работу в тяжелом состоянии, когда нервное и физическое переутомление достигло предела. В это время, 11 июля, он писал В. В. Вересаеву: «Хочу рассказать Вам о необыкновенных моих весенних приключениях… Ну-с, в конце апреля сочинил заявление о том, что прошусь на два месяца во Францию и в Рим с Еленой Сергеевной… Послал… Первое известие: „Заявление передано в ЦК“. 17 мая… Звонок по телефону: „Вы подавали? Поезжайте… Заполняйте анкету Вашу и Вашей жены“. К четырем часам дня анкеты были заполнены… Наступило состояние блаженства… Вы верите ли, я сел размечать главы книги!.. 19-го паспортов нет. 23-го — на 25-е, 25-го — на 27-е… Ждем терпеливо… Самые трезвые люди на свете — это наши мхатчики… Вообразите, они уверовали в то, что Булгаков едет. Значит же, дело серьезно! Настолько уверовали, что в список мхатчиков, которые должны были получить паспорта… включили и меня с Еленой Сергеевной. Дали список курьеру — катись за паспортами.

Он покатился и прикатился… Словом, он привез паспорта всем, а мне беленькую бумажку — М. А. Булгакову отказано… Впечатление? Оно было грандиозно, клянусь русской литературой! Пожалуй, правильней всего все происшедшее сравнить с крушением курьерского поезда… Выбрался я из-под обломков в таком виде, что неприятно было глянуть на меня… 13 июня я все бросил и уехал в Ленинград…»

— Сейчас в Гнездниковском загорится!..— В начале 20-х гг. в этом переулке, в доме Нирензее, находилась московская редакция газеты «Накануне» (главная редакция была в Берлине), потом там размещался уголовный розыск.

На плоской террасе здания…— Перед текстом Булгаков сделал обширные прочерки, поскольку несколько предыдущих глав он уничтожил.

Булгаков описывает знаменитый дом Пашкова, построенный в 1784—1786 гг. выдающимся русским архитектором В. И. Баженовым. В 1862—1925 гг. в нем размещался Румянцевский музей, затем — отдел рукописей Российской государственной библиотеки.

До некоторой степени это напоминает мне пожар Рима.— Имеется в виду грандиозный пожар Рима в 64 г. н. э. Из 13 районов города уцелело только 3. По одной из версий, город был подожжен по приказу императора Нерона (правил 54—68 гг. н. э.). Пожар Москвы Булгаков обозначил сначала 1943-м, а затем 1945 г. См. коммент. 43.

…в Ваганьковский переулок…— С 1922 г.— Староваганьковский, а с 1926 г.— часть улицы Маркса и Энгельса.

…в огромнейший трехсветный зал…— Имеется в виду общий читальный зал. Булгаков прекрасно ориентировался в помещениях дома Пашкова, ибо часто посещал его в качестве читателя в конце 20-х — начале 30-х гг. В его архиве сохранились читательские билеты на посещение библиотеки.