Мир рушится - Абульгасан Алибаба оглы Алекперзаде
Глядя на разбросанные книги, Наджми вспомнил два других обыска. Первый раз это произошло еще при царизме в шестнадцатом году. Его тогда заподозрили в том, что он получает шифрованные письма из Турции. Второй обыск был произведен уже при мусаватистах, которые обвиняли его в «связях с большевиками». Три часа продолжался обыск.
Азиз, желая помочь, начал укладывать книги по полкам, но учитель остановил его:
— Не трудись, я сам потом соберу!..
Наджми хотел еще что-то сказать Азизу, но тот сделал ему знак молчать. Наджми глубоко вздохнул, довольный тем, что обыск подходит к концу. «Но разве Сират, обыскивающий мой дом сегодня, — рассуждал он, — не может завтра повторить обыск, придумав какой-нибудь предлог? Чего только не рассказывают о Сирате! А вдруг возьмет и арестует меня?.. Нет, не посмеет! Буленд не допустит!» Вдруг один из чекистов подошел к письменному столу. Сердце сорокалетнего учителя тревожно забилось. Он взглянул на Нойбер-ханум, потом на светловолосого чекиста в буденовке, производившего обыск, и стал с волнением следить за каждым его движением. «Найдет ли он револьвер? Двадцать лет, — ругал он себя в душе, — ты занимаешься учительством. Зачем тебе понадобился револьвер? Разве не мог сдать его, когда собирали оружие? Вот сейчас найдут! Позор!.. — Наджми вдруг просиял: — Возьму да сдам сейчас им револьвер!»
Но тотчас отказался от своего намерения. Нет, Сират не простит! Уж его-то Наджми знает!
Наконец обыск закончился. Чекисты стали шептаться с Сиратом, продолжая шарить глазами по всем углам комнаты.
«Нет, я должен сдать им оружие. Так будет лучше», — окончательно решил Наджми, направился было к столу, протянул руку к ящику, как услыхал голос Сирата: «Пошли!»
Азиз попросил извинения у Наджми и вышел с двумя чекистами. А Сират остановил Наджми, который хотел проводить их до дверей.
— Муэллим, задержитесь на минутку.
Азиз, выйдя из дому, рассказывал чекистам о Наджми.
— Я знал, что ничего у него не найдете. Во время «Мусавата» его чуть было не арестовали, обвиняли в связях с большевиками. Накапал на него пристав Керимбек — написал властям, что Наджми — человек влиятельный и раз он не вступает в мусаватскую партию, то и другие, глядя на него, воздерживаются. Наджми не любили. Удивительно, как это не арестовали его? Видимо, побоялись! Он ведь пользуется большим авторитетом в народе.
Беседа Сирата с Наджми затягивалась.
— От самого покойного Мешади Азизбекова, — продолжал Азиз, — у Наджми-муэллима был мандат на создание сельских советов. Только тогда мало кто поддержал его, а известно, одной рукой в ладоши не ударишь. Я сам этот мандат видел, если надо будет, он и вам может показать его.
А Сират тем временем отчитывал Наджми за дружбу с Сарханбеком — человеком, близким к Гамзе. Наджми не проронил ни слова в ответ.
Закрыв за непрошеными гостями двери, он вместе с женой навел порядок в шкафу и на книжных полках. Потом, выглянув в окно, осмотрел двор, подошел к столу, вытащил из потайного ящика черный вороненой стали наган. И тяжелые воспоминания, связанные с этим наганом, вдруг нахлынули на него. То был ужасный мартовский день восемнадцатого года. Внезапно раздались ружейные выстрелы, застрочили пулеметы — в лесу появились дашнаки. Поселок переполошился. Каждый думал о том, как и куда бы скрыться. Наджми беспокойно метался по базару. Он наслышался о звериной жестокости дашнаков. Раздавались голоса, что нужно вступить с ними в переговоры. Но какие могли быть переговоры с людьми, для которых нет ничего святого, с головорезами? Наджми опасался за свою семью, за молодую жену и сыновей. Ему казалось, что выход только один: засесть дома, отстреливаться до последнего патрона, а там, если… С этим решением Наджми побежал домой, но, взяв в руку револьвер, он ужаснулся чудовищности замысла. То были страшные минуты. Жена и дети торопили его к бегству. И он с семьей бежал из поселка…
Наджми положил в карман револьвер и десятка три имевшихся к нему патронов, вышел во двор и выбросил все в уборную.
Когда он вернулся, Нойбер, закончив убирать комнату, подошла к нему и, показывая какую-то бумагу, спросила:
— Она тебе нужна? Не это ли письмо ты когда-то искал?
— Это — копия моего письма Азизбекову. Должно найтись и его письмо.
Наджми развернул сложенную вдвое бумагу и, словно впервые видя, пробежал глазами текст.
Начиналось письмо так: «Исполнительный комитет, 12 мая 1918 года № 124».
Потом следовал текст:
«После привета и молитв желаю Вам, дорогой Мешади, долгого здоровья и успехов на благородном поприще гуманности. На днях мы прочитали ваше письмо, обращенное к народу. Мы благодарны вам за вашу заботу о нас, о стране. Мы, как и вы, знаем, насколько горьким для нас является это кровопролитие, когда погибают сотни невинных, льется кровь женщин и детей. И наша цель — прекратить эту резню, восстановить братство между нашими двумя народами. Мы, как и вы, мечтаем о такой власти, при которой люди избавятся от невежества, крестьяне и батраки покончат с дикостью, а личная безопасность каждого будет гарантирована, и мы надеемся, что социалисты прежде всего будут заботиться об интересах рабочих и бедноты. Зная, насколько необходима нам такая власть, выражаем вам свое доверие и будем всячески выполнять вашу волю. Председатель поселкового комитета…»
Наджми глубоко вздохнул, сложив письмо, положил его в ящик стола. Да, если бы в свое время нашлись люди, готовые поддержать Наджми и если бы он сам был более решительным, в поселке был бы создан Совет и сегодня ему не пришлось бы бояться разных сиратов.
Не успели Наджми и Нойбер уложить книги и привести комнату в порядок, как к ним постучались. Наджми вышел и открыл ворота. Перед ним стоял огромного роста мужчина, державший под уздцы лошадь.
— Чем могу служить? — сухо спросил Наджми.
— Муэллим, — прошептал тот, — вам привет от моего брата. Не волнуйся — никто меня не видел, прости, что причиняю тебе беспокойство.
Он достал из кармана какой-то пакет, вручил его и скрылся. Наджми догадывался о содержании письма, поэтому вначале хотел порвать его и выбросить, но передумал. Войдя в комнату, при свете лампы прочитал его и вложил обратно в конверт.
— От кого письмо? — спросила Нойбер.
Наджми не ответил.
Жена повторила вопрос.
— Ничего особенного, — нехотя ответил Наджми.
— А кто это приходил?
— Не разглядел в темноте.
Наджми подошел к окну, выходившему на балкон.
Поведение Наджми беспокоило Нойбер: до