Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев

— Моя жена. — Он с упреком посмотрел на нее: — Валюша, перестань!..

Но Валентина не перестала, наоборот — заплакала еще горше, теперь уже громче, не сумев или не желая сдержаться.

— Дело понятное, — вздохнул Федор Сергеевич. — Без этого редко обходится… Как догадываюсь, назначены сюда?

— Так точно.

— Мой совет, старший лейтенант: идите представляйтесь начальству и оформляйте все дела. А Валентина…

— Григорьевна, — подсказал Кравцов.

— А Валентина Григорьевна пусть пока побудет здесь, с моей женой. Умоется, отдохнет… Заносите-ка ваше имущество!

Валентина умылась, виновато, подавленно улыбаясь, выпила чашку чаю, прилегла на диван и сразу уснула, сморенная зноем и долгой дорогой.

Антонина Петровна, жена Лагутина, долго жалеючи глядела на нее, потом прикрыла изнутри комнаты ставни и тихо вышла.

— Хрупкая какая-то, неприспособленная, — сказала она, заходя к мужу в кабинетик — самую маленькую комнатушку коттеджа с окошком во двор. — Я в двадцать седьмом, когда мы поженились…

Федор Сергеевич улыбнулся:

— Тоже месяц глаза не просыхали, когда мы в Кушку прибыли. Забыла?

— Ну уж и месяц!

Антонина Петровна присела на диванчик, долго сидела молча, видно вспоминая свою далекую молодость.

— Федя, — наконец сказала она, не поворачивая головы, — а что, если мы отдадим им крайнюю комнату? Там все-таки двенадцать метров… Изолированная. Зачем нам четыре комнаты? Пусть они пока поживут.

— Пусть поживут. Я не возражаю. Предложи.

И вот уже полтора года Кравцовы жили в одном доме с Лагутиными. Прижились, друг другу не мешали. Да и жить врозь, казалось им теперь, было бы как-то противоестественно…

Сам Федор Сергеевич приехал сюда, в этот гарнизон, в начале сорок четвертого — получил назначение на должность командира зенитного полка. Просился после госпиталя на фронт — отказали. И потому, что ранение его было тяжелым, и потому, что «зенитный полк — это (так сказало начальство) тоже боевая, постоянно находящаяся на переднем крае единица».

Он принял полк и сразу же вызвал к себе из эвакуации, из Ташкента, жену и сына (Володя сейчас инженер по сельхозмашинам, находится в длительной командировке на Кубе). Леночка появилась на свет уже здесь, в ноябре сорок пятого, как раз перед самыми праздниками. Кто-то из соседей даже предлагал назвать ее по этому случаю Октябриной, но Тоня, жена, захотела назвать Леной — в память о сестре, капитане медицинской службы, погибшей зимой сорок первого под Москвой.

Полк прикрывал город. Не тот маленький и тихий городок, что лежит в часе ходьбы отсюда, в зеленой долине, а другой — большой промышленный город за горизонтом, его машиностроительные заводы, крупный железнодорожный узел. Огневые позиции батарей находились на окрестных невысоких холмах. Нацеленные в небо длинноствольные зенитки, ниши со снарядами, окопы, блиндажи для расчетов, хозяйство дальномерщиков, кухня и столовая в лощинке неподалеку… Теперь здесь все по-другому. А закроешь глаза — видишь прошлое, молодость (тридцать лет — это все-таки молодость!), и как-то светло и грустно становится на душе. Может быть, зря он остался тут? Нет, видимо, дело не в этом: разве можно уйти от воспоминаний?

Звуки пианино внезапно стихли, оборвавшись на густом, мощном аккорде. Когда дочь играла, Федор Сергеевич, казалось, не слышал музыки. А нежданно возникшую тишину услышал сразу. Представил себе: Лена поднялась, подошла к зеркалу, поправила растрепавшуюся прическу. Она, Леночка, невысокая, худенькая, с большими зеленоватого цвета глазами в длинных темных ресницах — вся в мать. Коротко, по-современному, остриженные волосы — густые, кудрявые, золотисто-медного оттенка. Ситцевый домашний халатик туго перехвачен пояском… Скоро ей двадцать, и он очень доволен ею. Не потому, что добилась своего, попала в консерваторию и уже на втором курсе выступала с сольными концертами — доволен тем, какой она выросла: правдивой, открытой, честной.

— Папа!

Пестрая штора на окне шевельнулась.

— Папа, завтракать, — очень официально сказала Лена. — Все готово.

— Иду.

Качнувшись в кресле, Федор Сергеевич встал, захватил лежавшие на столике газеты, поднялся по кирпичным растрескавшимся ступенькам.

В комнате было прохладно и немножко сумрачно. Лагутин сел к столу, развернул «Красную звезду»:

— Поглядите, как нашего соседа расхвалили.

— Какого соседа? — не поднимая глаз, спросила жена.

— Андрюшу Кравцова.

— Ну-ка, ну-ка! — встрепенулась Леночка, чуть-чуть порозовев. — Покажи. — Она взяла газету, насмешливо поджав губы, несколько секунд смотрела на портрет Кравцова. — Интересно… Герой нашего времени! Скажите пожалуйста! Прямо ангел! Только крылышек за спиной не хватает…

Тон, каким дочь сказала это, слегка озадачил Лагутина: он показался ему неестественным — так говорят, когда хотят скрыть истинное отношение к тому, о ком идет речь.

Федор Сергеевич коротко, мельком взглянул на нее. Леночка читала, быстро пробегая строчку за строчкой, и никак нельзя было понять, о чем она сейчас думает.

Ровно в десять Федор Сергеевич садился за письменный стол и не поднимался раньше двух.

Это были и самые радостные, и самые трудные для него часы дня. Оживало прошлое, армейская молодость, годы войны — оживало в памяти то, чего уже никогда не вернешь и не повторишь и что тем милее и дороже, чем старше становится человек.

Он не любил, даже ненавидел слово «мемуары». Почему? Может быть, потому, что очень уж часто офицерам, уходящим в запас или в отставку, в том числе и ему самому, неумные гарнизонные остряки говорили: «Ну вот, теперь будешь получать приличную пенсию и писать мемуары». Или спрашивали — и в этом тоже было что-то неприятное: «Как жизнь? Мемуарчики пописываешь?» Перед такими людьми он сразу замыкался — у них было холодное и пустое сердце, и они не дорожили ни своей, ни чужой памятью, ни своим, ни чужим прошлым. А значит, не дорожили и будущим, жили только настоящим, зачастую лишь одним стремлением продвинуться, получить новое звание, перебраться в гарнизон покрупнее. Даже прошедшую войну кое-кто из них рассматривал лишь с этих позиций («Вот ведь повезло, — тут называлась фамилия, — начал простым лейтенантом, с двумя кубарями, а закончил полковником. Выслуги одних фронтовых — восемь с лишним лет!»). Он жалел таких людей за их душевную скудость