Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев
С большой фотографии между чернильным прибором и настольной лампой улыбался трехлетний Федька (теперь ему уже девять!) — внук, наследник сына, Владимира. В клетчатой рубашке, в берете. Отчаянный, веселый и красивый парень, юный москвич!
По-мальчишески подмигнув ему, Лагутин взял ручку. Хоть пять страниц, но надо написать — порядок есть порядок. Перевернул страничку, написанную вчера, морщась, стал читать — ему почти всегда не нравилось то, что он сделал накануне.
Прочитав, откинулся на спинку стула, снял очки. В окно сквозь ветки абрикосовых деревьев, посаженных еще тогда, в войну, било не по-утреннему высокое солнце.
«Н-да!.. А Леночка-то! Как же это ее угораздило? Может, уедет — пройдет? Но до первого сентября еще далеко. Вот напасть!»
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
1— Пройдите, товарищ старший лейтенант. Только наденьте, пожалуйста, халатик.
Врач, начальник санчасти, был очень приветлив, но Кравцову показалось, что он делает это по профессиональной привычке. Или — что, конечно, хуже — потому, что-чувствует: для него, Кравцова, вся эта история — большая неприятность и надо как-то поддержать его — хотя бы добрым словам и повышенным вниманием.
Командир батареи небрежно накинул на плечи халат и, войдя вслед за врачом в длинный коридор, спросил:
— Как он?
— Ничего, отошел. Вовремя привезли. Могло быть хуже. Откровенно говоря — загнали хлопца.
— А вы не очень-то разборчивы в выражениях. «Загнали»! — со злой усмешкой повторил Кравцов. — Загнать можно лошадь.
— Человека — тоже.
— К вашему сведению: тепловой удар может случиться и на пляже.
Врач спорить не стал:
— Может, разумеется.
«Ах, какой ты умник! — с ненавистью поглядел ему в спину Кравцов. — Загнал! Не учел климатических условий и степени тренированности… Все теперь будут умниками! Задним числом. А когда расчет давал лучшие показатели — все были довольны и никто не вспоминал о климатических условиях и степени тренированности. Победителя не судили, а вот проигравшего… Рады навалиться и показать свои добродетели!»
Он вдруг почувствовал, что вроде слишком уж раскипятился. Может быть, этот обходительно-вежливый старший лейтенант медслужбы — начальник санчасти — кое в чем и прав. Может быть, действительно сегодня на тренировке перестарались. Но такая формулировочка — «загнали» — это, пожалуй, чересчур! Случай, конечно, неприятный, даже исключительный, но зачем делать из него трагедию? Эмоциям тут не место, нужно все оценивать объективно и трезво. Хотя попробуй иногда оценить объективно и трезво!.. Сейчас-то он поостыл, отошел, а тогда?
Кравцов вспомнил: когда он увидел Белобородько — там, на огневой, ему стало не по себе. Красное, распухшее лицо, посиневшие губы, частое, прерывистое, натужное дыхание. Молчанов расстегивал ему гимнастерку, а Ованесян выжимал платок, намоченный остатками теплой воды, собранной изо всех фляжек.
«Ай-ай-ай, какая беда! Ах, какая беда! Как же так? Это же мой солдат! Мой! Я за него отвечаю — за его здоровье, за его жизнь… Что же делать?»
Точно: он тогда растерялся и перепугался. Сразу подумал: конец — и Максиму Белобородько и ему самому. ЧП! Страшное, непоправимое ЧП! За это спросят безжалостно и строго, наверняка снимут погоны, отберут партбилет…
— Ну-ка кто-нибудь за машиной, — распорядился Никанорычев. — Гони сюда! Быстро! — Он повернулся к Долгушину: — Солнечный удар.
— Скорее тепловой, — поправил его замполит. — При такой жаре… Плюс нагрузка.
— Какая разница! Где санинструктор?
— Я здесь, товарищ подполковник, — поднялся сидевший на корточках перед Белобородько младший сержант.
— Везите в санчасть!
— Есть!
Белобородько уложили на заднее сиденье газика и увезли…
— Заканчивайте, — взглянул на Кравцова Долгушин. — На сегодня хватит.
— Занятия окончены, — хмуро скомандовал Кравцов. — Бойченко, ведите людей в расположение.
Посмотреть в лицо Никанорычеву и особенно замполиту дивизиона он не решился. Только вытянулся, прищуренно глядя перед собой куда-то в пустоту, мимо них обоих, негромко и виновато спросил:
— Разрешите убыть с личным составом батареи?
— Идите, — сказал Никанорычев.
— Ну что ж, — уже повернувшись кругом, услышал Кравцов подчеркнуто спокойный голос Долгушина, — заглянем пока к Омельчуку?
Но он хорошо понял, что думает замполит совсем другое: «Что ж, сейчас разговаривать не время и не место… Разговаривать будем потом».
Он угадал. Только не до конца — Долгушин прибавил к этому еще одну фразу: «Когда остынем, успокоимся и сможем разобраться трезво и беспристрастно».
— Пройдите, — повторил начальник санчасти, — вот сюда.
Поборов себя, с томительным, давящим на сердце чувством, похожим на угрызения совести, Кравцов открыл дверь в палату, откинул марлевую занавеску.
Белобородько лежал один — три из четырех коек были пусты. Окна выходили на теневую сторону, и в комнате стояла прохладная, чуть попахивающая какими-то лекарствами сумеречная тишина.
Кравцов сел возле койки на белую табуретку, посмотрел в бледное, усталое лицо солдата и не сразу нашел, что сказать.
Начальник санчасти предупредил:
— Минут десять, не больше.
— Хорошо, — кивнул Кравцов. — Я недолго.
Врач ушел, а он все молчал, и время, казалось ему, остановилось в этой тяжелой голубовато-белой тишине.
— Спасибо, товарищ старший лейтенант, — не повернув головы, виновато начал Белобородько. — Спасибо, что навестили… А вот я… Подвел вас.
— Ничего, ничего! Главное, чтоб у тебя тут был порядок.
— Будем стараться.
— И как это тебя угораздило-то, а? — стараясь казаться веселым, продолжал Кравцов. — Прямо удивительно. Парень ты крепкий…
— Видать, все-таки не подхожу я для ракетной части. Выносливости мало.
— Ерунда это, друг! Выносливость — дело наживное. Вон Девяткин — маленький, щупленький…
— Это, конечно, так — дело наживное. Тренировки и так далее. — Белобородько смолк, долго глядел в потолок палаты, потом медленно проговорил: — Хорошо, что на занятиях… А случись так при боевом пуске? Неприятно.