Мир рушится - Абульгасан Алибаба оглы Алекперзаде
Буленд сознавал, что в его грубом поступке немалую роль сыграла ревность, но только ли ревность? Он перебирал в памяти действия Сирата: выстрел на съезде бедноты, подозрительные выезды в деревни, отношение к Соне, мечты о поездке в Баку, вымогательство, о котором Буленду рассказал как-то Шахбек, — все это настораживало. Буленд сначала хотел мирно поговорить с Сиратом, но его нахальная ночная выходка и стремление во что бы то ни стало арестовать Сону, переполнили чашу терпения. И нечего жалеть, что он ударил Сирата!
Утром следующего дня, когда Буленд пришел в ревком и вернул Сирату револьвер, тот сказал ему:
— Ладно, товарищ Абдуллаев, что было, то быльем поросло! Больше ссориться не будем!
И Сират даже протянул руку Буленду. Это особенно усиливало подозрения Буленда! Сират боялся его! Может быть, он, как все трусы, отводил ему глаза, чтобы потом исподтишка отомстить. Любопытно и то, что Сират, эта хитрая бестия, сам как-то рассказал Буленду о своем разговоре с Шахбеком: «Я хотел напугать старого хрыча, испытать его этой шуткой» — сказал он тогда. Нечего сказать, шутки! Мерзавец!
— Ну вот я и собралась, — прервала его мысли Назлы.
— Да ты что, спятила, сестра? Поедешь завтра! Пусть мать остается здесь, а мы с тобой пойдем ко мне, мне надо поговорить с тобой.
— О чем это ты хочешь поговорить с ней, Буленд?
— Хочу послать ее сватьей к одной девушке, — рассмеялся Буленд.
Они ушли, а Чимназ-арвад, глядя им вслед, подумала: «Посылай, сынок, посылай! Я об этом и мечтаю».
Прошло несколько дней, а никакого разговора о сватовстве не последовало. Когда Чимназ-арвад высказала Буленду свое недоумение, тот ответил, что раздумал. Хотя Буленд и не назвал имя девушки в ту ночь, Чимназ-арвад не сомневалась, что речь идет о Соне.
«Пусть, — думала она, — поступает, как ему хочется. Не стану же я его уму-разуму учить?»
Но как бы то ни было, а Чимназ все же хотела поговорить с Соной, пока Вейис не вернулся из Баку. И вот однажды Чимназ решила заглянуть к Минае. Был уже сентябрь. Заметно похолодало. Чимназ-арвад надела стеганку и, окутав голову шалью, направилась к Минае.
Минаю и Сону она застала на балконе. На коленях у Минаи была раскрыта книга с картинками. Чимназ помнила некоторые из них и подписи к ним: «лошадь», «стог», «серп». Запомнила она и заглавие книги: «Родная речь».
Перед невесткой лежала исписанная тетрадь и очиненный карандаш. Лучи заходящего сентябрьского солнца золотили листья чинары, озаряли ласковое и доброе лицо Соны. Чимназ, встречаясь с ней, обнимала и целовала ее. Она и на сей раз не сдержалась, прижала Сону к груди и поцеловала, думая в душе: «Да умрет твоя мать, Буленд, разве можно не любить такую девушку?»
— Что слышно о Вейисе? — спросила Чимназ.
— Никаких известий, — ответила Миная и тяжко вздохнула. — Уже свыше двух недель, как уехал.
— Не волнуйся, доченька, — стала утешать ее Чимназ, — не сегодня-завтра вернется, ничего с ним не случится.
Миная отложила книгу и задумчиво проговорила:
— Уехал в чужой, незнакомый город, мало ли что может быть?
— В чужой? — удивилась Чимназ. — Разве там не большевики?
— Как это — не большевики? Да там центр большевиков! — вмещалась Сона.
— Раз там большевики, с Вейисом ничего не случится! — Чимназ взяла тетрадь и повертела в руке. — Покажи-ка мне, сколько ты написала с того времени, как уехал Вейис.
Миная перелистала страницы, аккуратно исписанные карандашом.
— Да, Вейис обрадуется. А ты научилась писать свое имя?
Вместо Минаи ответила Сона:
— Она может все ваши имена написать. — Сона открыла перед Чимназ тетрадь: — вот твое имя, тетя, вот имя дяди Вейиса.
Чимназ внимательно глядела на арабскую вязь, потом пальцем указала на одну из строк:
— А это чье имя?
— А это имя Буленда, — ответила Миная.
Сона зарделась, как мак. Это не укрылось от глаз Чимназ-арвад.
— А почему Дурданэ-ханум засела в деревне? — спросила она, чтобы дать девушке возможность оправиться от смущения. Сона приложила руки к пылавшим щекам, ответила:
— Ей там лучше, чем здесь с Аминой-ханум.
— А когда вернется?
— Никогда. И я уеду туда. — Девушка отняла руки от щек. «Зачем она спрашивает об этом?» — подумала Сона, а вслух произнесла: — Ну, я пойду, а то скоро стемнеет, и Амина не откроет мне ворота.
— Ну и что, переночуешь у меня. Буленда ведь нет дома, он в деревне, — пыталась задержать девушку Чимназ.
— Спасибо, тетя, я лучше пойду.
Вечером приехал Буленд. Только Чимназ собралась заговорить с ним о Соне, как на улице поднялся крик.
— Вейис, Вейис приехал!
Вейис вернулся из Баку не с пустыми руками. Он пригнал с собой из Баку пять навьюченных верблюдов.
— Откройте ворота! Принимайте караван! — раздался торжествующий голос Вейиса.
На балкон вынесли зажженные лампы. Лампа появилась и на балконе Аллахгулу. Видя, что погонщики хотят разгружать верблюдов у них во дворе, Буленд сказал брату:
— Надо отвести верблюдов с поклажей во двор ревкома.
Но Вейис не согласился:
— Пусть разгружают здесь, завтра сами перенесем товары в ревком.
Буленд, промолчав, спустился во двор. Здесь уже стояли Зейнал и Чиниш Ахмед, невесть каким образом узнавшие о приезде Вейиса.
— Будьте добры, — обратился он к ним, — заворачивайте верблюдов к ревкому, разгружаться будем там.
— Никак ты не можешь удержаться, чтобы не командовать! Во все вмешиваешься! — недовольно буркнул Вейис. Но, в душе согласившись с Булендом, пошел впереди каравана.
— Молодец, Вейис! — восторгался Чиниш, — пять верблюдов пригнал. Три верблюда, говорит он, нагружены ситцем, а два продовольствием.
Вейис шел, гордо подняв голову, и с наслаждением слушал, как люди говорили: «Вейис привез!», «Ситец, сахар, мыло…», «Из Баку привез!..»
Но Вейис привез не только товары, а и весть, которая всех ошеломила: он навсегда переезжает в Баку.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ