На капитанском мостике - Олег Константинович Селянкин

— Я не Манилов, а ты не Чичиков. Иди, Антон Петрович!

В учительской было много преподавателей, и Шипунов сказал, задерживая Антона Петровича на пороге:

— Может, ко мне пойдем? Жена ушла на базар, посидим спокойно, ты выскажешь мне все замечания…

— Да стоит ли, Федор Алексеевич? Преподаватель я молодой и ходил к тебе не проверять, а учиться…

— Правильно! — оживился Федор Алексеевич. — И я вот тоже, когда хожу к другим, то больше всего учусь. У каждого есть что-то хорошее. Его нужно найти, перенять и развить. Я, как и ты, не люблю выискивать, выкапывать ошибки. Другой заметит оговорку, тащит ее в журнал, записывает вот такими аршинными буквами и гордится: «Я заметил! Он плохой преподаватель!»

Антон Петрович нахмурился, Шипунов тотчас согнал с лица улыбку.

— Пойдем ко мне, Антон Петрович, — продолжал он уже другим тоном. Со стороны ошибки всегда виднее, а если записи в журнал не хочешь делать — твое право. Мы с тобой не формалисты! Ты выскажешь все, поспорим, может, поругаемся, а выводы я для себя сделаю!.. Зайдешь потом, через месячишко, все исправлено будет. Не исправлю — пиши в журнал! Так и пиши: «На критику не реагирует, ошибок не исправляет!» Пошли, что ли?

Антону Петровичу совсем не улыбалась такая перспектива, как посещение квартиры Шипунова. На это у него были свои причины, но разве откажешь товарищу в помощи? И с журналом тоже. С одной стороны, запись сделать надо, а с другой… Неужели запись поможет больше, чем живое дружеское слово?..

— Пойдем, Федор Алексеевич, — сказал Антон Петрович и, высокий, прямой, быстро зашагал по коридору к выходу из учебного корпуса.

Шипунов забежал в учительскую, засунул подальше журнал записи взаимных посещений, схватил шапку и догнал Некрасова уже во дворе.

Едва они вошли в сени, как в нос ударил острый запах квашеной капусты, соленых огурцов и гниющей картошки. Антон Петрович невольно остановился. Ему показалось, что они по ошибке попали не в квартиру, а на какую-то овощную базу, где заведующий не следит за сохранностью доверенного ему добра. Шипунов иначе истолковал растерянность Некрасова, оживился и заговррил:

— Поверишь, Антон Петрович, все сами с женой заготовили! Сам в колхоз ездил, сам покупал, сам привез, своими руками и засолено! Ты какую капусту любишь? Соленую или в маринаде? Если надо — только намекни! Здесь — солененькие огурчики, тут — ишь, как свеженькие! — маринованные…

Шипунов оживился, и его речь полилась быстро, плавно. Глаза уже привыкли к тусклому свету маленькой электрической лампочки, и Антон Петрович с интересом рассматривал эту своеобразную кладовую. Чего тут только не было! Бочки и бочонки, закрытые плотно и полуоткрытые, стеклянные банки с огурцами, зелеными и красными помидорами, вареньем и грибами. А дальше, вдоль стен и по углам, громоздилась поломанная мебель. Антон Петрович успел заметить стол с тремя ножками, венский стул без сидения и даже покрытую плесенью картину, на которой когда-то, видимо, было изображено море. Сейчас это было неопределенное темное пятно. И бюст Пушкина, который разбили на вечере встречи с бывшими выпускниками техникума, нашел здесь свое пристанище. Великий поэт, словно с укором, смотрел на вошедших из темного, затянутого паутиной угла.

— Зачем ты, Федор Алексеевич, собрал все это? — не вытерпел Антон Петрович.

— Как зачем? — искренне удивился Шипунов. — Есть будем.

— Так ведь всего этого овощного запаса на год целому взводу хватит!

— Ну и что из того? Свое, не ворованное. Поработали осенью, а теперь и в ус не дуем. Вон Петр Кузьмич пришел вчера из магазина и говорит: огурцов нет. А у меня? Вам каких? Соленых? Маринованных? Пожалуйста! С открытой душой угощаю!

— А стол? Стулья?

— Неужели выбросить? — уже с испугом воскликнул Федор Алексеевич. — Руки не доходят, а вот освобожусь — исправлю. Лучше новых будут!.. Пойдем, Антон Петрович, пойдем!

Скрипнула еще одна дверь. Здесь, в комнате и кухне, не было бочек и банок. Сундуки и сундучки, корзины и корзиночки пирамидами поднимались к низкому потолку. Пестрая скатерть свисала со стола, на котором стояла фарфоровая ваза с цветами, сделанными то ли из жесткой бумаги, то ли из стружек. На чистых, выбеленных стенах висели клеенчатые коврики. С одного из них на Антона Петровича смотрела неимоверно толстая девочка, на другом застыли надоевшие всем медвежата, похожие на мохнатые обрубки. И от этого нагромождения старых, ненужных вещей Антону Петровичу стало душно.

И вдруг его взгляд остановился на этажерке, и сразу словно струя свежего воздуха ворвалась в легкие. На корешках книг были знакомые, милые сердцу имена писателей и названия.

— Да у тебя богатство, Федор Алексеевич! — невольно вырвалось у него.

— А как же иначе? Сижу вечерами, изучаю, читаю.

Антон Петрович снял с полки крайнюю книгу и замер, рассматривая свои пальцы. Они стали серыми.

— Что, запачкал? Говорил ведь жене, чтобы стерла пыль, так нет!.. Сполосни руки. Умывальник в кухне.

Антон Петрович вытер пальцы носовым платком и с сожалением посмотрел на книги. Тем временем Шипунов разложил на столе учебники, планы, приготовил чистый листок бумаги, карандаш и сказал:

— Вот смотри, Антон Петрович. Это семестровый план. Видишь, утвержден. Это урочный. Тоже подписан. Документация, так сказать, в полном порядке!.. Теперь давай свои замечания.

Не случайно пошел Антон Петрович на урок именно к Шипунову. С первых дней работы в техникуме его поразила противоречивость оценок уроков Шипунова. Некоторые учащиеся расхваливали их, считая чуть ли не верхом совершенства, но большинство отзывалось о них пренебрежительно или, что случалось чаще, многозначительно переглядывалось и отмалчивалось.

Побывал Антон Петрович у него на уроке и молчал теперь: крупнее оказались ошибки, нежели он предполагал. А может быть, он, Антон Петрович, ошибся? Может быть, промолчать сегодня, а потом, проверив свои выводы, и высказать все Шипунову?

Перед глазами вдруг возникло лицо командира бригады. Не то, суровое, сосредоточенное, которое он видел почти ежедневно в течение нескольких лет, а другое — простое, немного усталое, дружеское.

— Значит, окончательно решил, Антон Петрович? — спросил тогда командир бригады.

— Так точно. Окончательно.

— Что ж, вольному воля, спасенному рай… Одно помни: вместе войну прошли мы с тобой, на наших глазах ты награды получил, и стыдно нам будет, если сорвешься там, на