На капитанском мостике - Олег Константинович Селянкин

Глава четвертая

У каждого человека есть свои числа, о которых он помнит, приближения которых ждет с нетерпением. У одного это связано с получением зарплаты или давно обещанной квартиры, у других — с каким-либо семейным торжествам, а вот у Петра Васильевича первое декабря — начало учебы. Вернее, продолжение ее. Еще вчера, оторвав от календаря последний ноябрьский листок, он тяжело вздохнул, а сегодня, едва задребезжал старый будильник, Петр Васильевич встал, умылся, позавтракал, вышел из дому, сел в поезд и поехал в техникум.

Город просыпался. По темным улицам лениво ползли еще почти пустые трамваи. Изредка мигали разноцветные глаза светофоров. Кое-где в домах светились прямоугольники окон. Редкие пешеходы, подняв воротники пальто, спешили к остановкам трамваев и автобусов. Не торопился только Петр Васильевич. Прижимая локтем старый портфель, он шел к техникуму, остроконечные башни которого виднелись на фоне неба, освещаемого прожекторами соседнего завода.

Даже сейчас Петр Васильевич отчетливо представлял себе каждый класс, уголок техникума, словно только вчера покинул его стены. А ведь с тех пор минуло почти десять лет! Сколько раз он прошел в свое время по его коридорам! Если подсчитать, то много километров наберется. Вот и врезалось в память. Да и техникум маленький. Все аудитории пересчитаешь, а у соседа пальцев занимать не придется. И преподаватели многие знакомы. У одних учился, с другими встречался на пароходах во время рейсов или в управлении пароходства. Характер каждого из них был известен. Встреча со знакомыми педагогами не пугала. А вот молодежь, недавно пришедшая из институтов, какова она? И особенно беспокоило это проклятое кораблевождение! И зачем только ввели его?!

Петр Васильевич снял в раздевалке шинель и прошел в судоводительский кабинет. Тремя рядами стоят столы. Петр Васильевич облюбовал себе самый дальний и забился в угол к окошку. «Зрение и слух у меня хорошие, а Антону лучше поменьше глаза мозолить. Так и ему и мне спокойнее будет», — думал Петр Васильевич.

В классе еще не было никого, и чтобы скоротать время, Петр Васильевич стал осматривать оборудование кабинета. Над большой, во всю стену, классной доской укреплена полка. На ней стоят все знаки речной обстановки: всевозможные бакены, створы, перевальные столбы. Вдоль другой стены — стеклянные шкафы. На их полках модели пароходов, барж, приборы. Некоторые сделаны грубо, наспех, но другие — точная копия с пароходов, и сейчас плавающих по Каме.

На стене, справа, большая картина Репина. Бурлаки тянут баржу. Они наклонились вперед, почти падают. Лямки врезались в их тела. Суровые, угрюмые лица.

Да, было времечко… Таскать по-бурлачьему баржи тебе, Петр Васильевич, не довелось, но сколько ты мозолей натер на определенном месте, когда был коногоном? В летний зной и в холодную осеннюю слякоть сидел ты на лошади, подхлестывал ее, торопил, чтобы в срок доставить купеческий шитик. О чем ты мечтал тогда? Хоть раз видел во сне себя капитаном? Сейчас ты добился того, о чем и не снилось раньше, а тебя поднимают выше, расчищают для тебя фарватер. Готов ты к большому плаванию?

Петр Васильевич поймал себя на том, что, задумавшись, смотрит на узенькую деревянную тумбочку. Она стояла около классной доски. На ее медную верхушку был одет железный колпак, напоминающий шлем водолаза. Петр Васильевич в недоумении нахмурил брови: что за штуковина и с чем ее едят?.. Ба, да сюда же ставится компас! Называется она… Фу, черт! На языке вертится, а сказать не можешь… Нактоуз! Вот как она называется!.. Опять кораблевождение.

В класс вошла группа стажистов. Все знакомы, и даже два старых приятеля тоже здесь. Один из них, Макар Иванович Беспалых, с красной пуговкой носа между двух подушечек-щек, похожих на спелые помидоры, подошел к Петру Васильевичу и сказал, протягивая руку:

— Здорово, Васильевич! Место забронировано, али для меня оставил?

— Садись.

— Ты чего это голову повесил? Приложился вчера? А я, брат, твердо решил: ни капли в рот, пока последний экзамен не сдам.

— Так неужто это от стола перегаром несет? — усмехнулся Петр Васильевич.

— Пахнет? — глаза у Макара Ивановича округлились. — Мы сейчас ликвидируем как класс, — он достал из кармана дольку чеснока и неторопливо начал жевать ее.

— Развонялся, козел! — буркнул второй приятель Некрасова, Иван Иванович Спирин, усаживаясь за стол по соседству.

— У меня цынга, Ваня, — моментально ответил Макар Иванович, подмигивая остальным. — Зубы страсть как шатаются!

— Иной раз не только зубы, а и сам ты страсть как шатаешься, — вмешался в разговор Петр Васильевич. — А вообще у меня такая мысль есть. Придешь, Макар, еще раз под хмельком — возьму за шиворот и вытолкаю из техникума.

— Хоть я ростом и мал, а девяносто кило в одной руке не вынесешь! — сказал Макар Иванович Беспалых и, захлебываясь, захохотал.

— Я ему помогу, — неожиданно прогудел Спирин и положил свою руку на плечо Беспалых, словно уже сейчас намеревался приподнять и вытолкать его из класса.

Макар Иванович оборвал смех и удивленно посмотрел на друзей. Спирин, большой, сутулый и до того черный, что его даже в глаза звали «трубочистом», стоял рядом. Его черные брови непрерывно двигались, а глаза жгли Макара Ивановича, заставляли ерзать, ежиться.

— Чего вы на меня так взъелись? — уже тише спросил Беспалых.

— Не позорь, — отрывисто бросил Спирин.

— Не ходи сюда хмельным, — поддержал Петр Васильевич. — Мы-то старики, а тут вон сколько молодых. Всю навигацию нас им в пример ставили, они и сейчас смотрят за нами, наблюдают. Чуешь? Добром просим. Остепенись, Макар. — Петр Васильевич откинулся в угол и прикрыл глаза.

Звонок раздался неожиданно,