Мир рушится - Абульгасан Алибаба оглы Алекперзаде
…В ту ночь в подвалах и амбарах Гамзы до утра горел свет.
III
Дом Вейиса, как и другие лачуги, упирался в скалу. Глинобитный пол, крошечное оконце, дверью служило низкое и узкое отверстие. Отец Вейиса, Габиб Абдулла-оглы оставил после себя семью из пяти душ. Четыре года назад старшая сестра Вейиса погибла во время обвала. Двадцатидвухлетний Буленд, брат Вейиса, еще в шестнадцатом году, не выдержав поистине каторжных условий труда на фабрике Гамзы, поехал на заработки в Баку. В семнадцатом и восемнадцатом годах родные, зная, что в Баку живется трудно, писали ему, уговаривали вернуться, но Буленд уклончиво отвечал: «Приеду, когда придет время» или «Черные дни минуют, скоро увидимся».
И в доме остались жить Вейис, его двадцатилетняя сестра Назлы и мать Чимназ-арвад, которой перевалило за шестьдесят.
Возвратившись из Овлияпира, Чимназ-арвад, Назлы и соседки остались на улице — поговорить о волнующих событиях дня. Чимназ-арвад из этих разговоров так ничего и не поняла. Когда зашли в дом, она сняла с себя черную, местами протершуюся чадру, широкую сатиновую юбку, относительно новый архалук покойного мужа и сложила в нишу. Потом надела залатанную домашнюю юбку, завязала старенький передник и предложила дочери тоже переодеться.
Вейис очень любил сестру. Он отказывал и себе и матери в самом необходимом ради того, чтобы хоть как-нибудь приодеть Назлы. Вейис сшил младшей сестре юбку и кофту из тафты, купил дорогую чадру и только недавно расплатился с долгами.
— К чему нам дорогая чадра? Я уже стара, а Назлы еще дитя, — укоряла его мать, пытаясь удержать сына от ненужных расходов. — И без того мы еле сводим концы с концами.
Назлы, не снимая платья, зажгла семилинейную лампу, при свете которой едва можно было разглядеть в зеркальце смуглое и несколько вытянутое лицо малопривлекательной худой девушки. Чимназ-арвад удивило поведение Назлы, и она вновь обратилась к ней:
— Ай гыз, зачем тебе зажигать лампу? Переоденься, пока не испачкала керосином новое платье! Даже у Гаджи Таги и у Кабла Ибада свет не зажжен! Разве не видишь, что вокруг творится? Тебе бы только лампу зажечь!
— А ты напрасно волнуешься, мама. Это только богачи не зажигают ламп в своих домах! У них горе, а нам радоваться надо! Разве не слыхала, теперь большевики у власти.
Мать приблизилась к дочери и взглянула в ее веселые глаза:
— Я-то слышала. К добру ли это, не знаю. И кто они такие, эти большевики?
Назлы подняла фитилек, и в комнате стало светлее.
— Не волнуйся, к добру! Мы больше не будем работать на богачей! И Вейис так говорит! Их имущество раздадут бедным.
— И ты, и брат твой — оба вы бредите! Да разве хозяева пойдут на то, чтобы отдать беднякам свои богатства?
— Не отдадут, бедняки сами возьмут!
— Так им и дали!
— А вот увидишь! В России уже давно взяли.
— В России!.. То в России, не у нас!..
Назлы почувствовала, что ей не убедить мать, и беспомощно умолкла. А потом, подумав, сказала:
— Вот придет Вейис и объяснит тебе толком, что к чему.
Назлы не хотелось, ох, как не хотелось надевать в этот вечер старое платье. Хотя она и была далека от понимания того, что происходит, все же чувствовала, что сегодня — праздник.
Она верила Вейису, а он радовался, смеялся, веселился. Значит, правда, праздник! Да и как иначе? Вейис хватил камнем по граммофону Гаджи Таги, вступил в перебранку с Агасафаром, накричал на других хозяев, и все ему сошло с рук. Правда, Назлы знала, что с хозяевами шутки плохи! Но соседи разве не говорят, что народ на базарной площади слушал Вейиса и никто из господ не осмелился перебивать его! Разве можно представить себе, чтобы Гамза, Агасафар и другие господа слушали Вейиса и не смели ему перечить?! В глазах Назлы все было праздником, ее и Вейиса праздником! А мама говорит, чтобы она переоделась! Вот еще! Послали в деревню за зурначами! Музыкантов обычно приглашали только на свадьбу или какие-нибудь другие праздники. А Назлы знала, что сегодня никто не справляет свадьбу. Да и музыкантов пошли звать бедняки. А раз так, значит, сегодня праздник ткачей, праздник бедняков, таких, как она, как Вейис. Добравшись простой логикой до этой мысли, она вдруг спросила:
— А разве в праздник надевают старые платья?
Назлы оглядела комнату и, обнаружив, как не соответствует ее радостному настроению низкая лачуга со старыми вещами, серыми стенами, черными от копоти балками потолка, загрустила. На полу — потертый палас, в углу — маленький, запаянный во многих местах самовар… В стенной нише — две-три посудинки, стаканы, блюдца, медный котелок.
От Чимназ-арвад не ускользнуло, с каким вниманием оглядывает комнату Назлы. Она уловила отраженную в ее глазах грусть и глубоко вздохнула. Что могла она сделать? Ей хотелось сказать дочери: «Не грусти, доченька! Пусть беден наш дом! Но в этом доме я вырастила такую дочь, как ты, такого сына, как Буленд. И вас я не променяю ни на какие богатства мира!» Она вправе была сказать это! Но Назлы сейчас не до матери. Девушку обуяло нетерпение.
А вдруг зурначи запоздают, а то и вовсе не придут? Как тогда? Может, попросить кого-нибудь сбегать за гармонисткой Минаей? Но кто знает, где теперь Миная? Покинув дом Гаджи Ахмеда, она будто сквозь землю провалилась. Богачи последнее время приглашали на свадьбу музыкантов из города, считая неприличным звать Минаю, которая обычно играла на бедняцких свадьбах. Черт с ними, пусть бы не приглашали, но зачем надо было избалованным отпрыскам богачей позорить гармонистку, сочинив про нее двусмысленную песенку. Со временем слова песни забылись, но припев ее: «Почему, Миная, почему…» крепко засел в памяти поселковой молодежи.
Несчастная женщина, не вынеся оскорблений, сбежала из поселка.
Была у ткачей и своя «бедняцкая музыка»: когда хотелось повеселиться, две-три девушки брали в руки медные тазы или ведра, переворачивали их вверх дном, надевали на руки башмаки и отбивали ими дробь на всевозможные лады. Молодые женщины и девушки, кто как умел, пускались в пляс.
И Чимназ думала теперь о таком вот веселье для дочери. Разве мало в поселке девушек-невест, как Назлы, мечтающих повеселиться, потанцевать?! Конечно, странно, что в поселке, где пятьсот домов, нет даже маленького оркестра. Да и кто бы стал им заниматься? Не успев достичь совершеннолетия, сыновья богатых родителей заражались торговой горячкой и не могли даже выкроить времени на изучение наук, приобретение