Мир рушится - Абульгасан Алибаба оглы Алекперзаде
Амине-ханум надоело слушать Гамзу, и она неожиданно прервала его:
— И что это ты заладил: «Войска да войска!» Видели мы, как войска собирали! Богачи отлынивали, взятками отделывались. А кто пошел служить? Голодные и нищие! Вот они и взяли власть в свои руки!
— Бедные бакинцы! — вздохнула Дурданэ-ханум. — Что с ними будет?
— Ты лучше о нас подумай, — накинулась на нее Амина, — о нас побеспокойся… Нашла кого жалеть!
Дурданэ-ханум, желая успокоить шурина, оставила без внимания слова Амины, и продолжала:
— Ай киши, Баку — город большой, весь мир на него смотрит, там нефть… А здесь что? Камни да пыль, позабытая аллахом дыра. Кому мы нужны?
— Да погоди ты! — снова перебила ее Амина и обратилась к мужу: — Когда же поступят достоверные вести из города? Не могли догадаться послать туда кого-нибудь! Нельзя же сложа руки сидеть? Помнится, ты говорил, в городе у тебя какой-то дальний родственник есть, большевик. Кажется, Сиратом зовут. Сколько раз я советовала тебе не отмахиваться от него! Он, помнится, жениться хотел на Соне. Ай киши, а вдруг он сейчас большой начальник, поможет тебе!
— Поможет, жди! — процедил сквозь зубы Гамза. — Его первейшие враги — богатые родственники. Когда свалили Николая, он сразу же арестовал переводчика при начальнике. А переводчиком-то был кто? Его же родной дядя!
— Ради аллаха, что ты мне рассказываешь о временах Ноя? Мало ли что случалось при Николае?
Амина была, что называется, женщиной в теле, и ростом бог ее не обидел. Белолицая, пышная. Лицо ее портили большой рот, выпученные глаза.
Держалась Амина-ханум прямо, выпятив высокую грудь, часто стояла подбоченясь, словно собираясь вот-вот броситься на собеседника. А разговаривая, воинственно выбрасывала вперед то одну, то другую руку.
Носила она широкую муаровую юбку, обшитую галуном, алую шелковую кофту с золотистыми оборками. Не будь у нее такой строптивый нрав, может быть, Кадыр, Сона и невестки любили бы ее.
— Ну, ладно, в город человека послали. А магазин, а фабрику, а красильни? Оставили на упование аллаха? Да? — возразила Амина.
— Магазин и фабрику стерегут надежные люди!
— А кто эти надежные люди? Большевики-голодранцы? — съязвила Амина-ханум.
— Да! Вейис и Зейнал, — ответил Гамза и зло усмехнулся. — Большевики!
— А вы… вы трусливо согласились? Да? И Гаджи Таги, и Кабла Самед, и Гаджи Ахмед? Все развесили уши и согласились?
Дурданэ-ханум и на сей раз сочла своим долгом вмешаться:
— А что они могли сделать? Их мало, а тех — много.
— Как это, «что могли сделать», ай Дурданэ? — Амина что есть силы ударила руками по бедрам. — Конечно, тебе ничего не стоит говорить так, разве когда-нибудь ты дорожила тем, что кровью добыто? Будь твоя воля, ты давно бы все имущество раздала этим нищим! Будь они трижды прокляты! Выходит, у нас больше нет ни магазина, ни фа-а-бри-ки! — запричитала Амина. — О аллах, где твоя справедливость?
Сидевшие удивленно уставились на Амину. Она торопливо сбрасывала с себя верхнюю юбку, келагай, кофту.
— Собаке брошу, а им не отдам! Я не умерла еще! — взвизгивала Амина.
С непокрытой головой, в нижней юбке и рубашке она прошлась по комнате, потом остановилась, хотела что-то сказать, но Сона опередила ее:
— Какая ты, тетя, смешная в этой белой рубашке!
Амина тупо уставилась на Сону и после небольшой паузы с отчаянием в голосе вскрикнула:
— Это не рубашка! Саван это, саван! Я сейчас пойду и предам огню фабрику! Сожгу магазин и красильни!.. Пусть только пепел достанется этим собакам!
Амина выскочила из комнаты на веранду. Вслед за нею выбежали и остальные. Но трудно было сладить с Аминой, — она вырывалась и все кричала:
— Дайте мне спички, керосин! Отпустите, отпустите меня!
Гамза не выдержал, подскочил к жене и ударил ее по лицу.
— Замолчишь ты наконец?!
Амина умолкла и как-то сразу обмякла.
— Гамза! Ты меня ударил? — упавшим голосом проговорила она. — Ты бьешь меня?
Вдруг где-то близко, совсем рядом, раздалось несколько выстрелов.
Все, затаив дыхание, застыли на своих местах, а потом засуетились и с причитаниями побежали в комнаты.
— Неси сюда ружье, маузер! — крикнул вслед Кадыру Гамза.
Кадыр снял со стены ружье, взял маузер, патронташ и в мгновенье ока вернулся на веранду к дяде.
Поселок охватила тревога. Семьи купцов и хозяев, разбредшиеся по домам и зарывшиеся под одеяла, в страхе поднялись на ноги. Начался переполох. Крики детей смешались с причитаниями женщин. Стреляли из Чайгырага.
Гамза и Кадыр, укрывшись в углу, изводили патроны, обратив дула в направлении лачуг бедноты. Свист шальных пуль сливался во тьме с истошным лаем взбудораженных собак.
Неожиданно начавшаяся пальба так же неожиданно прекратилась. И вдруг из Чайгырага явственно донеслись звуки зурны и бубна. Кто-то крикнул из темноты:
— Эй, вы, на веранде, не стреляйте! Не бойтесь, веселье у нас. Советская власть пришла!
— Свинья! — кусая ус, процедил Гамза.
Звуки зурны и бубна, эхом отдаваясь от прибрежных скал, врывались в дома. Дан-бадан… дан-бадан… — гремел бубен.
Со стороны Чайгырага поднимались к небу языки факелов.
Дурданэ-ханум, несмотря на свои шестьдесят лет, сохранила еще следы былой красоты. Дочь бека среднего достатка, она по натуре была женщиной доброй, отзывчивой, набожной. Видя волнение Гамзы и Кадыра, она стала успокаивать их:
— Уповайте на аллаха! Он не даст вас в обиду!
— Здесь, тетя, мир рушится, а ты… — сказал Кадыр, глядя на угрюмого Гамзу. — Аллах тут ни при чем, тетя! Рушится мир!
— Грех говорить такое, дитя мое! Все в руках аллаха. Он создал мир, и он же, если захочет, разрушит его.
В разговор матери с Кадыром вмешалась Сона, но Гамза словно ничего не слышал: тревожные думы о делах компаньонов в Баку, об участи магазинов, красилен, фабрики одолевали его. Он опасался за брата, которого неделю назад послал в Шемаху… Горе наползало отовсюду.
Так бы и стоял он, сокрушаясь об уплывающем богатстве, если бы не вздох, раздавшийся поодаль. Гамза повернулся и увидел Амину. Она вся была в белом. И Гамзе почудилось, что перед ним стоит не жена, которую он недавно ударил, а ангел, спустившийся к нему с неба и способный вызволить его из беды. Амина