Зеркало и ветер. Записки вольного каменщика - Александр Гришкевич
И так ли важно, во что верит человек? Определяет ли сознание человека его судьбу в посмертном мире? Верно ли, что если верить в райские кущи или зелёные холмы Аваллона, ты непременно окажешься там? Возможно, главную роль играет не образ личного рая, который мы себе представляем, а тот уровень чистоты и правильности, которого нам удалось достигнуть при жизни.
У всех душ — единый корень, всем им предназначено однажды пробить скорлупу нашего разума и воображения, отправившись в мир без форм, пространства и времени. В этом смысле верно высказывание о том, что вера разъединяет нас, но смерть объединяет. В этот момент полета сквозь миры, распавшиеся, как клети, не существует ни догм, ни споров, ни противоречий, которые отравляли наш разум в течение всей жизни. Вот почему масонство исключает споры о религии и политике: стоит ли искателям истины тратить время и силы на то, что временно и преходяще, что разобщает их?
Памятуя о смертном часе, масоны умеют жить и радоваться жизни, стремятся трудиться во имя Прогресса Человечества, стараясь сделать мир чище и ярче. Все символы смерти в масонстве нужны лишь для того, чтобы показать, как прекрасна жизнь и как тяжела может быть её утрата. Это контраст, подобный контрасту между чёрными и белыми клетками мозаичного пола — масон обучается проходить между ними, поскольку только там лежит истинно инициатический путь. Между старыми склепами, по сухой осенней хвое — прочь, между высокими соснами, по песку золотого берега — прочь, прочь, через ветер равнин и степей, ковыльные строки дней, пустоту переулков, сквозь пустые слова к одному, истинному Слову прочь, прочь, вверх, выше и выше. Между нигредо и рубедо, между небом и твердью. Никому не присягая в службе, кроме Истины, ни к кому не привязываясь, кроме дороги, двигаясь к своему бесконечному небу, к небесному Иерусалиму шагает вольный каменщик по пыльным прованским дорогам. Смерть шагает рядом. Он улыбается ей той же улыбкой, с которой встретил её мастер иерусалимского храма, и смерть улыбается в ответ. И отступает. Дует тёплый летний ветер, каменщик смотрит вдаль и осознает, что это мгновение и есть вечность.
Что он был всегда, а если и не он, то точно такой же человек, точно с такими же мыслями шёл, скажем, две сотни лет назад по той же прованской дороге, чувствовал тот же ветер и так же улыбался своей неминуемой. А значит, всё возвращается, восстаёт из небытия черных чертогов ночи, вырывается из ледяных объятий, и вот не я, но другой человек шагает по пыльным бродяжьим тропам, чтобы поспеть к началу строительства в новом городе, вот ребенок бежит через поле с золотыми колосьями, стремясь ощутить первую в жизни свободу, вот женщина прижимается к плечу своего возлюбленного и счастливо улыбается. Всё повторяется снова и снова, бесчисленное количество раз, и в каждом из них я вижу своё отражение, часть себя, ту область души, которая не подвержена гниению и распаду. Вижу свой опыт, свои ошибки и свершения, неловкие объятия, чувствую холод запотевшего стекла в ладони и тепло солнца, бросившего на кожу свой закатный луч. Все пять чувств говорят об одном: всё едино и бесконечно, всё повторяется снова и снова, каждый уходит для того, чтобы воплотиться в ярком блеске мириад потерянных звёзд, в искренней улыбке, в памятовании на осеннем празднике урожая. Все мы живём одну и ту же жизнь. В этом и есть единство, о котором говорит масонство.
Но масонство не говорит о бессмертии, оно не учит, как найти философский камень, как обрести физическую форму, неподвластную времени. Оно говорит лишь о том, что любовь сильнее смерти, что связанное добродетелью смерть разорвать не в сила;:, что наша цепь, даже теряя старые звенья, вновь обогащается новыми звеньями и ширится круг хранителей самой древней тайны, которая была зажжена ещё у самой колыбели человечества. Тайны, которую тихим и торжественным голосом сообщают всякому новопосвященному, вставшему в наш круг. Слова отражаются от колонн и старинных стен Достопочтенной Ложи, обширного собрания посвящённых, ныне ощущающих удивительное единение, чувствующих себя связанными общим знанием, детским секретом, рассказанным на ухо. Этот секрет передается посвящаемому ещё в Кабинете Размышления, но редко кто замечает его, а если и замечает, то думает, что это меньшая из тайн, которую предстоит раскрыть. Но, быть может, выше неё ничего и нет. Лишь пять слов в тишине.
Не бывает на свете смерти.
XI. LAPIDEM
Камень. Грубая поверхность или гладкая грань, шероховатая структура, включённые конкреции. Кусок породы, выломанный из горы острой киркой и доставленный под снегами и ливнями сюда, за много сотен километров от места своего рождения. Он лежит на песке строительного двора, малое подобие великих горных хребтов, отражение символа усовершенствования, готовый стать частью кладки, сослужить службу братству строителей соборов.
Камень всегда одинок. В придорожной канаве, в уличной брусчатке, в саду камней или в мастерской скульптора, камень остаётся один. Он был создан миллионы лет назад, но теперь за один миг всё изменилось, и ему предназначено явить миру свою внутреннюю сущность, стать тем, кто он есть, или тем, чем его увидит каменотёс.
Камень груб. Камень признает лишь силу молота и резца, только при воздействии примитивных, но оттого и наиболее действенных инструментов он способен изменить свою форму, чтобы исполнить собственное предназначение. Удар, Другой — и структура камня меняется: отсекаются привязанности, удаляются излишества, упорядочивается его естественный хаос. Так инстинктивная природа человека подчиняется его характеру, так варварство уступает место цивилизации. В этом мы можем заметить отказ от чего-то естественного, данного природой, но в этом же заключается прогресс как отдельного человека, так и всего человечества.
Каменщик сочетает силу удара с осторожностью. Словно канатоходец, он балансирует над бездной, упав в которую он испортит камень, разрушит его и будет долго залечивать трещины, оставленные слишком сильным ударом.
Камень — символ человеческой души, он должен быть исследован с осторожностью. Следует многое понять о