Пятнадцать лет молчания - Сергей Иванович Зверев

Ветер здесь, казалось, рождался не из воздуха, а из ледяного безмолвия, что простиралось до самого полюса. Он не свистел — он выл, низко и протяжно, словно сама планета скорбела о чем-то безвозвратно утраченном. Это был звук абсолютного нуля, звук конца мира. Белая мгла — не снег, не туман, а нечто среднее, взвесь из микроскопических ледяных игл — пожирала небо и землю, сокращая видимость до трех метров, а Вселенную уменьшала до размеров собственного противогаза ГП-7В.

Именно в этой каше, в этой ледяной суспензии и застрял тогда Дмитрий Захаров.

Его отряд, восемь человек, вмерз в склон безымянного плато, как мухи в янтарь. Операция «Снежный щит». Звучало громко. На деле — рутинная, с точки зрения стратегов из теплых кабинетов, проверка нового арктического обмундирования «Ратник-Арктика» и навигационной системы «ГЛОНАСС-К» с планшетом «Эльбрус-4С» в противоударном кейсе «Броня-Компакт».

Но «ГЛОНАСС-К» час назад захлебнулась и умерла, выдав на экран тактильного планшета «Эльбрус-4С» Захарова последнюю, насмешливую надпись: «СБОЙ ОПРЕДЕЛЕНИЯ МЕСТОПОЛОЖЕНИЯ. ПОИСК СИГНАЛА».

Они были слепы и глухи.

Захаров приник к прицелу на СВДС, но видел лишь белую кипящую стену из снежной взвеси. Температура упала до отметки в минус сорок пять градусов, и металл СВДС, казалось, прожигал рукав специального арктического камуфляжа «Горка-Арктика» даже через утепленную перчатку. Дыхание, вырываясь из-под маски ГП-7В, мгновенно превращалось в ледяную пыль, оседая инеем на шерстяной балаклаве «Маска-Норд».

— «Пульс», я — «Вулкан». Прием. — Его голос, искаженный радиопомехами и ветром, был последней попыткой докричаться до мира живых через УКВ-станцию. — Повторяю: «Пульс», я — «Вулкан». Навигация мертва. Уточните координаты. Какова наша цель?

В ответ — лишь шипение космического холода, сливавшееся с воем ветра. Эфир был пуст. Мертв. «Красуха-4М» — портативный комплекс РЭБ — глушил все волны в радиусе 10 км.

— Черт! — рявкнул сержант Морозов, самый молодой в отряде, прижимая к уху ладонь в толстой рукавице, словно это могло помочь. — «Пульс», ответьте! Где эти чертовы координаты? Вы нам их вчера по защищенному каналу сулили!

Захаров сорвал очки «Тепловик-Н» — они все равно замерзали, превращаясь в две ледышки. Его лицо, обветренное, с жестким ртом и еще молодыми глазами, в которых уже тогда поселилась легкая усталость от происходящего абсурда, на мгновение оказалось открыто стихии. Ледяные крупинки впились в кожу, как крошечные раскаленные иглы. Он моргнул, пытаясь прояснить взгляд, пронизать эту белую тьму.

— Спокойно, сержант. — Голос у него был ровным, но внутри все сжалось в ледяной ком. — Эфир глушат. Неестественно глушат. «Леер-3» — мобильный комплекс — маскирует шум под фоновый.

— Кто? Кому мы тут можем помешать? Моржам? — выдавил Морозов.

Именно тогда из белой мглы прямо перед ними выросла тень.

Низкая, приземистая, нечеловеческих пропорций. Захаров инстинктивно вскинул автомат «АК-74М», его палец лег на спусковой крючок. Но это был не враг.

Это был их грузовик — арктический вездеход, брошенный ими полчаса назад, когда он напоролся на скрытую полынью и лед под ним начал трещать. Они отошли от него, пытаясь пешком выйти на точку сбора. И теперь он стоял перед ними как призрак, накренившись на пробоину в левом борту.

— Это… невозможно, — прошептал кто-то сзади. — Мы ушли на север. Он остался позади.

Логика, та самая, которую Захаров боготворил, рассыпалась в прах. Они шли по компасу. По сломанному компасу. Их водили по кругу. Водила белая мгла и тот, кто ее контролировал, — «Борисоглебск-2», комплекс РЭБ, — искажал магнитное поле.

— Отход! Немедленно! — скомандовал Захаров, и в его голосе впервые зазвучала сталь, но говорил он так, не повинуясь приказу, а из-за инстинкта самосохранения. — Назад к скалам! Ориентир…

Он не успел договорить.

С неба, сквозь вой ветра, ворвался другой звук — нарастающий, свистящий, металлический вой. Знакомый. Слишком знакомый.

— Миномет! — закричал старый прапорщик Леонов, ветеран Афгана, и его крик был полон не страха, а отчаяния, потому что старик знал: в этой мгле укрыться негде.

Первый снаряд ОФ-843 120-мм миномета разорвался в тридцати метрах позади. Снег и лед взметнулись фонтаном, черным на белом. Грохот оглушил. Второй лег ближе. Десять метров. Слева.

— Рассредоточиться! Ложись!

Но ложиться было некуда. Только в снег. Глубокий, пористый, бесполезный против осколков ОФ-843.

Третий разрыв пришелся точно в центр их крошечной, заблудившейся Вселенной. Захаров увидел, как сержант Морозов, тот самый, который только что ругался на «Пульс», просто исчез. Не упал, не крикнул — рассыпался в кровавый туман, смешавшийся с ледяной пылью. Осколок размером с ладонь просвистел в считаных сантиметрах от головы Захарова, обдав его лицо градом ледяной крошки и чем-то теплым и липким.

Он не чувствовал страха. Только яростное, всепоглощающее непонимание. Кто? За что? Это же свои!.. Это же учения!..

— «Пульс»! — заорал он в рацию, и его голос сорвался на хрип. — Прекратите огонь! Свои! Мы свои! Вы слышите? СВОИ!

Ответом был четвертый разрыв ОФ-843. Ближе. Его подбросило взрывной волной, отшвырнуло назад, в сугроб. Удар о лед был тупым и безболезненным. Сознание поплыло. В ушах звенело. Он попытался встать, но его нога, правая, не слушалась. Он посмотрел вниз. Комбинезон ниже колена был разорван в клочья. Из раны, темной и глубокой, сочилась кровь, которая на морозе тут же сворачивалась и превращалась в бурую корку.

Он отполз, таща за собой не свое тело, а будто чужой, тяжелый груз. Укрылся за торосом — глыбой спрессованного льда, выброшенной на берег. Отсюда, из-за уступа, он увидел финал происходившего.

Прапорщик Леонов, старый афганец, стоял на коленях в снегу. Он не пытался укрыться. Он снял шлем, и его седые коротко стриженные волосы мгновенно покрылись инеем. Он смотрел в небо, в белую муть, откуда сыпалась смерть, и что-то кричал. Захаров не слышал слов, но видел движение губ. Это было не проклятие. Это была молитва.

Пятый снаряд накрыл Леонова точно.

Когда грохот стих, наступила тишина. Не та, что была до этого, — наполненная воем ветра. А абсолютная. Глухая. Как в могиле. Ветер словно притих, затаился, наблюдая.

Захаров лежал за торосом, прижавшись щекой ко льду. Он не чувствовал холода. Не чувствовал боли в ноге. Он чувствовал только тяжесть. Невыносимую тяжесть семи жизней, которые только что растворились в белой мгле. Семью биографиями, прерванными по чьей-то ошибке. Или не по ошибке.

Он поднял голову. Его взгляд упал на тактильный планшет, валявшийся рядом. Экран был