Особая война - Сергей Иванович Зверев

Неожиданно сняв с плиты закипевший чайник, Бойко водрузил его на стол и достал из шкафчика две чашки. Он бросил в каждую несколько щепотей какой-то сушеной травы и залил кипятком. Это было уже что-то, какое-то развитие событий. А партизан ведь уже начал свыкаться с мыслью, что у старика совсем плохо с головой. И тогда Романчук решил не ломать голову, а приступить к действию. Но только осторожно, ненавязчиво. Кто его знает, как может измениться настроение старика. Правда, если он ничего уже совсем не соображает, то и сидеть здесь нечего. Жалко, конечно, видеть в таком состоянии человека, который некогда был замечательным инженером. Но, может, это просто старческие странности, привычка быть нелюдимым?

И Романчук заговорил, прихлебывая ароматный напиток, заваренный высушенными травами. Он говорил о том, как много всего создано человеком в XX веке: какие дома, заводы, мосты. Это все ведь нужно было придумать, и как далеко шагнула человеческая мысль, инженерная мысль. И Петр Васильевич в своих рассуждениях плавно перешел к железнодорожному мосту. Он говорил, что это надежная, почти вечная конструкция из стали, способная выдержать огромные нагрузки в течение многих десятилетий, а то и дольше. И в то же время, как может быть хрупка конструкция, если ее очень неудачно повредить в определенных местах.

— Вы ведь, Иван Евсеевич, оканчивали техническое учебное заведение и именно по специальности «мосты и тоннели». Я даже слышал, что вы хорошо знаете наш железнодорожный мост через Дроздянку. Вас же приглашали для консультаций во время проектирования и даже когда он строился, потому что возникли какие-то непредвиденные трудности в процессе работ?

Старик кивал, то ли соглашаясь, то ли показывая, что слушает собеседника. Неожиданно он заговорил низким хрипловатым голосом, но совершенно не о железнодорожном мосте. Бойко стал рассуждать о современной архитектуре, а потом перешел к мыслям о том, что человеку нужны современные условия для жизни. Горячая вода, теплый туалет и вообще тепло в доме. Это было больше похоже на старческое брюзжание человека, который живет в старом доме без удобств, должен топить каждый день печку и по нужде ходить на улицу в продуваемый ветром деревянный нужник.

Бойко попытался вернуть разговор снова к мосту, уточняя год, в который началось его строительство, но старик его разочаровал, заявив, что еще мальчишкой бегал смотреть на строительство. Петр Васильевич мягко решил уточнить год, и выяснилось, что Бойко не может сказать, какой сейчас идет год, и вообще путается в годах. Еще около часа Романчук потратил на попытки вернуть разговор к мосту, задавая прямые вопросы о том, где у моста слабые места, но Бойко никак не реагировал на вопросы, продолжая ворчать и брюзжать на неудобства и холода. А потом так вообще окунулся в воспоминания отдыха в Гаграх, где тепло и где он познакомился с какой-то балериной. Посмотрев еще раз в мутные и ничего не выражавшие, кроме застарелой боли, глаза старика, Романчук поднялся, поблагодарил за угощение и, застегивая пальто, направился к двери. Бойко ничего не сказал в ответ, глядя буквально сквозь своего гостя. Он сразу уткнулся в свою чашку, продолжая отхлебывать травяной чай.

На улице было темно по-зимнему, но в воздухе уже витали весенние запахи. Пограничник отогнал посторонние мысли. Сейчас не время думать о весне, запахах, о дочери и сыне, по которым он скучал. «Они сейчас в безопасности, — подумал Петр Васильевич, — а мы с Лизой должны сражаться здесь, чтобы война быстрее закончилась». Мужские голоса он услышал почти сразу и присел у забора, выглядывая поверх кустарника на узкую улочку. В окнах домов почти не было света, да и улица не освещалась. И в этой темноте было непонятно, какие дома были жилые, а какие брошены хозяевами. Кто-то из них, возможно, уехал в эвакуацию, кто-то погиб.

Он различил характерные для полицаев черные шинели со светлыми отворотами на рукавах и такого же цвета воротниками. Полиция, полицаи, как презрительно называло местное население этих предателей, пособников врагов. Их было человек десять. Держа винтовки в опущенных руках, они обходили улицу, барабанили в окна, приказывая хозяевам выйти. Если из дома никто не отзывался, ногами выбивали двери. Впрочем, двери, как правило, были не заперты, а дома разграблены. Надо убираться, пока есть возможность, пока полицаи далеко.

Темная фигура капитана Романчука бесшумно скользила вдоль забора. Он свернул в соседний переулок, который вел к окраине Циховичей, и сразу же замер на месте. Два полицая медленно шли вдоль забора, озираясь по сторонам. Партизан буквально застонал от бессилия. Так глупо попасться! Он сейчас не может вернуться в соседний переулок, не может подняться в полный рост, потому что его сразу заметят эти двое. И стрелять нельзя, потому что вокруг полно врагов и они сразу бросятся на звуки боя. И тогда ему точно не уйти. Не уйти, потому что на соседней улице все ближе шум, голоса полицаев. Романчук замер, вжимаясь в шершавую кору старой липы. Из-за поворота, от частных домиков с покосившимися заборами, донеслись приглушенные голоса, грубый смех и глухой удар приклада по воротам.

Партизан бесшумно отступил в густую тьму между двумя домами, где пахло влажной землей и гнилью из развалившегося сарая. Отсюда, из-за угла старого, покосившегося забора из темного горбыля, было видно все. Двое полицаев, с винтовками за спиной, методично осматривали дворы. Фонарь в руках одного из них бросал на землю прыгающие уродливые пятна света. Мысли в голове пограничника проносились вихрем. «Бежать направо к околице? Слишком открытое поле. Стрелять? Поднимет на ноги весь гарнизон. Остается одно — стать призраком, частью этой ночи, этого забора». Романчук присел на корточки, слившись со старой травой, приваленной к забору. Но фонарь, как назло, пополз в его сторону. Луч скользнул по сапогу, задержался на нем. И тут же раздался окрик, который заставил похолодеть все внутри:

— Эй, кто там? Выходи, руки чтобы видел!

Чтобы принять правильное решение, оставались всего мгновения. И решение пришло. Не как рассудочная мысль, а как животный инстинкт выживания. Сейчас от того, как он сможет сыграть эту роль, преобразиться, зависела жизнь. И луч фонаря высветил уже другого человека — сгорбленного, беспомощного, пьяного до скотского состояния. Романчук не вышел на зов полицая, а буквально вывалился из-за угла, грузно