Особая война - Сергей Иванович Зверев

— О, еще один гуляка праздник справляет! — то ли с осуждением, то ли с завистью процедил сквозь зубы первый полицай, коренастый детина с обвислыми усами. — Давай, пьянь, документы.

Романчук, пошатнувшись, остановился перед ними, глупо ухмыляясь в полумрак. Он старался не дышать. От пьяницы должно пахнуть брагой, дешевым самогоном, но Романчук на самом деле трезв, а надо изображать пьяного. Так долго не продержаться.

— До-кументики? — залепетал он сиплым, пьяным голосом. — Аусвайс. Уважаемые паны… я свой… здешний… Олесько-бочар… Шинок закрыли, никто не наливает, а жрать охота…

Второй полицай, который был моложе, с отвращением толкнул его прикладом в плечо.

— Кончай тут валандаться! Тебе сказали, давай бумагу, а то…

Первый, с усами, усмехнувшись, сделал шаг вперед. Фонарь скользнул по фигуре пьяницы, по его ногам, потом выше по пальто.

— Постой, Ванька. Глянь-ка, а одежа на нем хоть и грязная, а добротная. Не бочарская. Может, не того… «Лесной» он?

В глазах полицая отразился азарт охотника. Он протянул руку, чтобы схватить Романчука за грудки. И это была его последняя в жизни ошибка. Мгновение, только одно мгновение разделяло пьяного, беспомощного мужика и смертоносную машину, партизана, советского командира. Люто ненавидящего фашистов и предателей. Сгорбленная фигура выпрямилась, превратившись в стальную струну. Глаза, секунду назад мутные и бессмысленные, сверкнули стальным блеском. Бормотание оборвалось. Рука Романчука молнией рванулась вперед, выдергивая из рукава финку. Движение было отработано до автоматизма — короткое, резкое, безжалостное и очень сильное.

Коренастый полицай не успел не то что вскрикнуть, а даже удивиться. Острая сталь вошла ему под основание ребер, точно найдя щель в броне, и предатель, согнувшись пополам, застонал и повалился на бок. Петр Васильевич, не вынимая клинка, сильным движением удержал падающее тело перед собой, как мешок с опилками, прикрываясь телом убитого от второго полицая, опасаясь, что тот успеет выстрелить. Тот, молодой, на секунду остолбенел: он никак не мог поверить в случившееся, в то, что пьяный беспомощный человек вдруг в одну секунду убил ножом его сильного, опытного товарища. Его рука успела повернуть винтовку. Но эта секунда, пока он, опешив, таращился на незнакомца, стоила ему жизни. Оттолкнув тело первого полицая, Романчук был уже рядом. Вспышка ярости, холодной и беспощадной, и снова взмах руки. Молодой полицай лишь успел увидеть близко перед собой бледное, искаженное ненавистью лицо и блеск металла, прежде чем лезвие скользнуло по его горлу. Сильная рука зажала горло парня, заглушив крик.

Тишина. Снова наступила тишина. Романчук тяжело дышал, прислушиваясь к голосам и звукам, доносившимся из соседнего переулка. Он стоял, напряженный и готовый к бою, прислушиваясь к звукам в ночи. Ни криков, ни бегущих шагов. Там никто не понял и не услышал этой схватки, значит, есть еще время попытаться скрыться. Не теряя ни секунды, партизан подхватил одно тело и перетащил его в ту самую темную нишу за забором, где недавно прятался сам. За ним следом он перетащил и второе тело. На снегу под ногами осталось пятно крови, вытекшей из горла убитого полицая, но сейчас это уже неважно. Вытерев лезвие финки о шинель одного из полицаев, Романчук погасил фонарь и швырнул его в темноту огорода. Он еще раз окинул взглядом место схватки, решив, что не оставил слишком много следов.

Романчук повернулся и бесшумно растворился в ночной темноте. Через несколько минут он очутился на опушке спасительного молчаливого леса. И только теперь до партизана донеслись крики. Полицаи обнаружили пропажу двух товарищей, а может быть, и нашли их тела.

— Привет вам от отряда «Дяди Васи», — усмехнулся Романчук.

На следующий день Лещенко и Бурсак отправились в город. Романчук предупредил товарищей, что полиция, а может, и немецкая комендатура примет меры и станет искать тех, кто убил двух полицаев. И поэтому вести им себя придется осторожнее.

Бурсак не стал возражать командиру, но, когда они с Николаем подошли к опушке, Сеня заявил:

— Ты думаешь, что из-за каждого вот такого случая нападения немцы будут переворачивать весь городок? Очень сомневаюсь, чтобы из-за полицаев они так напрягались. Понимают же, что убить их могли не партизаны или подпольщики, которые готовят диверсию в городе, а просто люди, которые ненавидят предателей. Во всем мире не любят предателей, это же закон.

— Ты давай не храбрись лишний раз, Сенька, — строго сказал друг. — Осторожность еще никому не мешала.

— Не хочешь опять в лагерь попасть? — мрачно спросил Бурсак, вспоминая время, проведенное в немецком Аушвице.

— Не хочу время терять, хочу использовать каждый день, чтобы с врагом сражаться, — ответил Лещенко. — А лагерь нам с тобой не грозит. Нас теперь сразу вздернут на виселице посреди площади.

Присматриваясь к мастерским, к рабочим железнодорожникам, партизаны заметили, как работают эти люди. Ясно, что не от хорошей жизни они пошли работать на оккупантов — нужно что-то есть, чем-то кормить семью. Видно было, что атмосфера царит напряженная в мастерских, где ремонтируется подвижной состав. Этих же рабочих немцы используют для ремонта путей на мосту. Интересно, что рабочие, которым разрешалось устраивать перекуры каждые два часа, собирались в курилке — специально отведенном месте — и курили молча, почти не глядя друг на друга. Иногда вполголоса о чем-то говорили, но сразу замолкали, когда появлялся мастер-немец. Мастер, кстати, относился к русским рабочим с пренебрежением, его боялись. И стоило ему появиться в последнюю минуту официального перекура, как все вскакивали, бросали окурки и спешили на свое рабочее место.

На следующее утро партизаны отправились на местный рынок потолкаться среди людей, попытаться услышать их разговоры.

— Ты веришь, что рабочие из мастерских захотят нам помогать? — спросил Бурсак. — Или думаешь, что они за кусок хлеба и из-за страха за свои семьи смогут нас выдать фашистам?

— Ты, Сенька, слишком просто рассуждаешь, — покачал головой Лещенко, остановившись у пустого прилавка и внимательно осматриваясь по сторонам.

— Почему? — не понял Бурсак, останавливаясь рядом и закуривая.

— Да потому что в жизни так просто не бывает. Люди выживают, они без защиты остались один на один с врагами, они не знают, что происходит на фронте, а враг наверняка пичкает население ложной информацией, что Советского Союза больше нет, что взяты Москва, Ленинград. Как им быть, особенно тем, у кого на руках дети, больные родственники? А то, что не сразу согласятся помогать, если мы прямо обратимся, так и тому есть объяснение. Они же в нас увидят первым делом провокаторов из полиции